Шрифт:
– Рад, что ты очухалась, милая,– сухо произнес мужик, вырывая ее из задумчивости.– Будь теперь любезна пожрать сама, надоело с тобой нянчиться, по правде говоря.
Он швырнул миску с густой, дурно пахнущей похлебкой на колени Диз. Та тупо уставилась в тарелку, потом покачала головой.
– Что? Мы уже начинаем капризничать? Жри, стерва! Слышишь? Не хватало, чтобы ты теперь померла!
– Где моя одежда? – с трудом сдерживая клокочущую в горле ярость, спросила Диз. Она уже заметила, что мужик не слишком взволнован ее наготой – должно быть, за то время, что она здесь лежит, успел насмотреться... А может, и не ограничился созерцанием.
– На что она тебе, красавица? Твоими прелестями тут никто особо не интересуется. Хотя, если хочешь, принесу тебе какую-нибудь тряпицу... А хотя, недолго тебе осталось грешную землю топтать, вполне обойдешься.
– В чем меня обвиняют? – спросила Диз, сама не зная зачем. Ей ведь был прекрасно известен ответ.
Мужик покосился на нее, хмыкнул, покачал головой:
– Память отшибло? Ну что ж, беда твоя. Небось, как Клирис нашу мордовала, при памяти была.
Белая кость в темных волосах. Крови мало, почти нет,– а кость ослепительно белеет среди сбившихся каштановых прядей.
– Почему я еще жива?
Ее тюремщик, кажется, удивился. Потом скривился, сплюнул.
– Так и я о том же,– зло бросил он.– У нас же теперь... закон! Мать его так... Чтоб все по закону! И тебя, тварь юродивую, староста выходить велел. Чтоб до суда дожила. Чтоб повесить тебя по всем правилам. Как полагается.
«Смешно,– подумала Диз.– Ухаживать за мной, вытягивать из могилы, только чтобы казнить по всем правилам. Смешно».
– Чего улыбаешься, стерва? – обозлился мужик.– Жри, я сказал! На погосте улыбаться будешь!
– Сколько я здесь? – внезапно побелев, оборвала его Диз. Она уже не улыбалась, и это немного успокоило тюремщика.
– Сколько, сколько...– угрюмо огрызнулся он.– Месяц уже, почитай... ну да, точно. Месяц тут валяешься, графиня, понимаешь! За чахоточными такого ухода нет, как за тобой, зараза...
– Месяц?! — закричала Диз, резко садясь в постели. Кажется, такой порыв со стороны женщины, еще вчера стоявшей одной ногой в могиле, немного озадачил тюремщика.
– Че ты ерепенишься? – бросил он, отводя глаза в попытке скрыть замешательство под пылающим взглядом Диз.– Провалялась тут, а нам морока...
«Месяц. Месяц. До Вейнтгейма отсюда две, самое большее три недели пути. Он уже там. О Господи, он уже там, он почти там!»
Она не издала ни звука. Просто отдернула покрывало, швырнув жестяную миску с похлебкой о каменную стену, и встала: белая, как смерть, голая, с окровавленной повязкой на плече, с превратившейся в колтун рыжей косой, темная, страшная.
– А ну ляг! – заорал мужик, и она наотмашь ударила его по зубам.
Мужик повалился на спину, заорал. В камеру немедленно вбежал его напарник, мгновенно оценил обстановку, рванулся вперед, схватил Диз за горло, тряхнул, впился в раненое плечо. Но она уже обмякла в его руках, уже падала, кружась и подрагивая, в залитый солнечным светом сад, в маленькую Диз даль Кэлеби, в Диз даль Кэлеби без косы...
«Мама! Мама, Миледи Мамочка!»
«Что, Диз?»
«Мама! Мне так больно, мама!»
«Перестань, Диз. Прекрати».
Белое лицо в оконном проеме. Крик – сдавленный, хриплый. Спертое прерывистое дыхание: «Тихо, ти-ихо, ш-ш-ш...»
«Мама!»
«Ну что такое?»
«Мама, они обижают меня, мама!»
«Не говори ерунды.– Голос мамы такой спокойный, такой уверенный, так трудно не успокоиться, так трудно не поверить...– Твои братья любят тебя. Мы все любим тебя. И они желают тебе добра. Все желают тебе добра».
«Но...»
«Молчи, Диз! Когда говорят старшие, надо молчать! И слушать, и делать то, что они говорят! Старшие лучше знают, тебе понятно?!»
Белое лицо за окном, и опять то самое дыхание. Очень больно. От слез не видно неба. С неба падает снег.
«Ну-ка, дочка, расскажи, что делают твои брати– ки. Мама говорит, ты жалуешься, будто они тебя обижают?»
«Н-нет, Милорд Отец... Они...»
«Что они делают? Говори, не бойся».
«Они меня... г-гладят... и...»
«Конечно, гладят, они ведь тебя любят. Почему братья не могут погладить свою сестру?»
«Но мне больно!»
«Диз, ты же знаешь, что твои братья – дворяне. Они никогда не сделают больно леди. Все, что они делают для леди, хорошо. Все, что они делают для леди, правильно».
Белое лицо. В снегу. Белая улыбка, мертвая, синие губы, скованные коркой льда.
«Я...»
«Они все делают правильно. Хватит говорить глупости»,– произносит отец, и его улыбка такая же белая и жаркая, как улыбка белого лица, как колючки снежного лица за окном. И Диз осознает: он все понимает.