Он стоял в мастерской Хорста, и двери в мастерскую были распахнуты настежь, свободно болтаясь на обвисших петлях. Ночь была беззвездной, и всепоглощающая тьма, казалосъ,стремиласъ сжать в комок эту кузницу, освещенную тусклым красноватым огнем, горевшим в горне, — сжать в комок и проглотить все то, что существовало в пределах этого освещенного круга. Хорст, точно статуя великана, возвышался рядом с горном, и по его лицу и бороде то и дело пробегали какие-то страшноватые темные тени. Его мощная рука ритмично поднималась и опускалась, и звон, подобный колокольному, тревожил и словно взрывал царившую вокруг тишину, когда молот Хорста ударял по концу раскаленного докрасна стального бруска. Взлетали и падали на пол снопы искр. Хорст еще раза четыре ударил по бруску, затем снял его с наковальни и сунул в бочонок с маслом. Над поверхностью масла заплясали язычки пламени, синеватого и прозрачного, и с яростным шипением погасли. Вынув брусок из масла, Хорст повернулся к Эрагону и хмуро спросил:

— Зачем ты сюда пришел, Эрагон ?

— Мне нужен меч. Настоящий меч Всадника.

— Уходи. У меня нет на это времени. Разве ты не видишь, что я занят: мне надо выковать крюк для котла по просьбе Илейн. Он ей обязательно нужен к началу битвы. Ты пришел один?

— Не знаю.

— А где твой отец ?И где твоя мать ?

— Не знаю.

И тут Эрагон вдруг услышал еще чей-то голос, звучный, мелодичный, исполненный силы и властности:

— Добрый кузнец, он пришел не один, а со мной.

— А ты кто такой? — грозно спросил Хорст.

— Я его отец.

В распахнутых дверях возник огромный силуэт человека, окутанный неким бледным сиянием, точно порожденным непроницаемой ночной тьмой. Человек этот стоял на пороге, и с его плеч, более широких, чем у кулла, до полу ниспадал алый плащ. В левой руке незнакомца сверкал меч Заррок, острый, как самая острая боль, а из щели забрала его сверкающего шлема на Эрагона смотрели синие глаза. Глаза эти словно пронизывали его насквозь, припечатывали его к полу, как стрела припечатывает к земле убитого кролика. Потом пришелец поднял правую руку, протянул ее к Эрагону и промолвил:

— Пойдем со мною, сын мой. Вместе мы сумеем разгромить варденов, уничтожить Гальбаторикса и завоевать всю Алагейзию. Лишь отдай мне свое сердце. И тогда мы будем непобедимы. Отдай мне свое сердце, сынок!

Сдавленно вскрикнув, Эрагон вскочил с дивана и некоторое время просто стоял, уставившись в пол и сжимая кулаки. Грудь у него ходила ходуном, воздух с трудом наполнял легкие. Стражи, поставленные Ориком у дверей, с изумлением на него посматривали, но он не обращал на них внимания, слишком у;к тяжело было у него на душе. Да и не хотелось ему ничего объяснять каким-то гномам.

Вставать было еще рановато, и вскоре Эрагон снова уселся на диван, но напряжение его так и не оставило, да ему и не хотелось зновь возвращаться в этот полусон-полубодрствование. Его страшила возможность опять окунуться в воспоминания о прошлом, которые были больше похожи на вещие сны, способные, однако, причинить ему одни лишь страдания.

Вожди кланов по одному входили в круглый зал, расположенный в глубинах Тронжхайма. Эрагон спокойно наблюдал за ними, стоя у стены и держа руку на эфесе выкованного гномами меча. Особенно пристально следил он за Вермундом, гримстборитхом клана Аз Свельдн рак Ангуин, но даже если этот гном, прятавший лицо под пурпурным шарфом, и был удивлен, увидев здесь Эрагона живым и здоровым, то ничем своего удивления не проявил.

Эрагон почувствовал, как Орик слегка толкнул его в ногу носком сапога, и, не отрывая глаз от Вермунда, он наклонился к гному и услышал его шепот:

— Помни: по левой стороне и через три двери. — Орик имел в виду помещение, где он спрятал сотню своих воинов, о чем, разумеется, никто из вождей не знал.

Эрагон ответил тоже шепотом:

— А если начнется схватка, может, мне все-таки воспользоваться этой возможностью и зарубить эту змею, этого Вермунда?

— Только если он сам попробует напасть на тебя или на меня. В противном случае этого делать ни в коем случае не надо. — И Орик еле слышно хихикнул. — Вряд ли этим ты завоюешь расположение вождей всех прочих кланов… Впрочем, мне пора. Помолись Синдри и попроси удачи. Хорошо? Сейчас мы с тобой бросимся в такую пучину, куда еще никто соваться не осмеливался.

И Эрагон стал молиться.

Когда все вожди расселись вокруг стола в центре зала, те гномы, что стояли поодаль, а также и сам Эрагон тоже стали садиться в кресла, расставленные по дуге вдоль округлой стены зала. Многие гномы тут же приняли весьма расслабленную позу, готовясь к долгому заседанию, но Эрагон, так и оставшись крайне напряженным, присел лишь на самый краешек, готовый в любую минуту, при малейшем признаке опасности вступить в бой.

Когда Ганнел, черноглазый воин-жрец из клана Дургримст Куан, поднялся со своего места и начал говорить, Хундфаст придвинулся ближе к правому уху Эрагона и стал тихонько переводить.

— И снова я приветствую вас, досточтимые главы наших кланов, — сказал Ганнел. — Однако в первую очередь вынужден вам сообщить — не знаю уж, как вы это воспримете, я и сам пока не понял, как мне к этому относиться, — что до меня дошли некие слухи, весьма неопределенные, я должен сказать, о неких злодеяниях. К сожалению, я не имею иных сведений, способных подтвердить или опровергнуть эти слухи, которые тем не менее очень меня встревожили. Но раз уж сегодня на нашем Совете председательствую я, то я предлагаю на некоторое время отложить все прочие темы, даже самые серьезные, которые требуют дальнейшего обсуждения. Если вы согласны, то позвольте мне задать уважаемому собранию несколько вопросов.