Объективно говоря, к началу тридцатых годов можно было удовлетвориться полным благополучием, к которому я пришел. Признание меня как актера было достаточно прочным. Последние мои роли в Театре Мейерхольда были и критикой и зрителями приняты в общем хорошо. Правда, новые фильмы с моим участием не радовали знатоков и передовых зрителей, но у широкого зрителя (а ведь это так важно!) я снискал любовь и признание. То было время зенита моей известности и творческих успехов. Все данные были для того, чтобы заболеть некоторым головокружением от успехов. Но, к счастью, хотя и в сочетании с легким головокружением, появились некоторые первые признаки неудовлетворенности, а также неясности моего дальнейшего пути. Слава богу, что они появились! Мы все задним умом крепки.

Теперь я вижу, что сомнения эти появились почти бессознательно, но они заставили меня в тридцатилетнем возрасте поразмыслить о дальнейших моих путях и не почить на, казалось бы, безусловных, но в то же время и сомнительных лаврах. Неясное, смутное беспокойство росло и тревожило меня. Повторяю, что теперь легко подводить итоги, анализировать. Но в то время разум и логика уступали место интуиции. Главным образом интуитивно я чувствовал, что творческие дела мои не блестящи.

Естественно, что к этому времени я начал чувствовать потребность быть самостоятельным художником, а не идти на поводу у любимого мною Мейерхольда, который упорно шел своими, не всегда мне понятными и близкими моему сердцу путями, или отдавать себя в руки кинематографических дельцов, с их сомнительным вкусом, и позволять им утилитарно использовать себя как актера узкой специфики, а не художника.

К тридцати пяти годам, то есть к годам начала истинного зенита и расцвета каждого зрелого художника, я попал в трудное и критическое положение. Последние годы, когда я начал ощущать беспокойство и неудовлетворенность своей творческой жизнью, я интуитивно пытался накопить ту внутреннюю силу, которая помогла бы преодолеть надвигающийся кризис. Все эти годы я «преуспевал»: продолжал работать и в театре, и в кино, и на концертной эстраде. Время у меня было заполнено работой. И все же один кусочек моей души был неудовлетворен. Этой частицей души я хотел бы поделиться с родным мне зрителем, поделиться моими личными мыслями и чувствами художника, чего в силу разных обстоятельств и в полную силу я не мог сделать ни в театре, ни в кино. К счастью, я нашел отдушину для этой части моей души. Отдушиной этой стало художественное чтение.

Уже в 1919 году я начал выступать в качестве чтеца и рассказчика. Как я рассказывал, первым моим воспитателем по «художественному слову» был мой собственный отец, который привил мне любовь к выразительному чтению. Много сделал для этого и продолжал развивать мою любовь к такому чтению Сергей Николаевич Дурылин. Память об этих первых моих учителях детских лет для меня свята. Заложенный ими фундамент вкуса и любви к высоким образцам литературы, их понимание юмора оказались для меня незыблемыми и наипрочнейшими на все время моего пути рассказчика и чтеца.

Последовательно имели на меня влияние в своих концертных выступлениях В. Ф. Лебедев, А. А. Александров, И. М. Москвин, В. Н. Давыдов, Б. С. Борисов, В. В. Маяковский, А. Я. Закушняк, И. Л. Андроников.

Первые мои выступления носили случайный и подражательный характер, о них я уже писал в начале этой книги.

Тогда у меня был очень небольшой репертуар. Я читал некоторые ранние стихи Маяковского, один рассказ Чехова («Ночь перед судом»), «Исповедь хулигана» Есенина. Подражая Закушняку, я читал также «Письма с моей мельницы» Доде и «Новый наряд короля» Андерсена. Эти вещи я очень скоро исключил из моего репертуара, так как практически их негде было читать и они плохо слушались той главным образом рабочей публикой, перед которой я выступал. Примерно в 1925 году я начал читать произведения Зощенко, и ряд его рассказов прочно вошел в мой репертуар. Первые из них: «Аристократка», «Баня», «Искусство Мельпомены», «Жених», «История болезни», «Собачий нюх» – имели большой успех, радовали слушателей своей свежестью и новизной особенного, зощенковского юмора. Эти произведения читали на эстраде многие самые разнообразные артисты, но меня радовала оценка самого автора, а также и других критиков и ценителей, которые особо и высоко оценивали мое исполнение, говоря мне, что я удачно нашел самый тип, от лица которого ведется рассказ.

С восемнадцатилетнего возраста весь репертуар я выбирал сам, сообразно своему вкусу и своему амплуа... Так, с давних пор я стал читать Маяковского. Мне очень нравилось, как он читает сам, но я не подражал ему. В Доме печати Владимир Владимирович мне сам передал для чтения только что написанное им «Необычайное приключение, бывшее с Владимиром Маяковским летом на даче».

Я читал совершенно не так, как Маяковский, и думаю, что читал плохо. Я больше выявлял задористость и озорство, когда кричал солнцу: «Слазь!» Эта интонация была совсем не в ключе Маяковского и не была похожа на его могучее и вместе с тем задумчиво-добродушное «слазь». Маяковский как-то раз слушал, как я читал это стихотворение, снисходительно похвалил меня, по-видимому, думая: «Ну что ж, пожалуй, можно и так читать. Ничего, хорошо!» Он сделал мне только одно конкретное замечание. Он просил меня яснее говорить рифму:

В дальнейшем я пересмотрел мою трактовку этого стихотворения и читал его иначе, больше отталкиваясь от трактовки самого автора.

Как это ни покажется странным, но лет пятнадцать занимаясь художественным чтением, я выбирал те рассказы и стихи, где повествование шло от лица автора и где было слово «я», потому что я довольно наивно думал, что, читая от первого лица, во-первых, перевожу действительно выбранный рассказ или стихотворение на себя, солидаризируясь этим с автором, во-вторых, форма монолога мне казалась наиболее естественной и убедительной для выступления с эстрады. Рассказ «Ночь перед судом» Чехова был выбран мною именно из-за этого «я». Он начинается так: «Быть, барин, беде! – сказал ямщик, оборачиваясь ко мне...» и т. д. Все стихи Маяковского, которые я читал, были от первого лица. «Теплое слово кое-каким порокам» кончалось строфой:

«Гимн судье» заканчивался строками: «...судьи мешают и птице, и танцу, и мне, и вам, и перу».

«Необычайное приключение» также идет от первого лица. От первого лица написаны «Письма с моей мельницы» Доде, «Исповедь хулигана» Есенина, все рассказы Зощенко, которые я читал. Даже «История Карла Иваныча» из «Отрочества» Л. Н. Толстого и «Старосветские помещики» Н. В. Гоголя начинаются с «я». «Я был нешаслив ишо во чрефа моей матери», – начинает свое повествование Карл Иваныч. «Я очень люблю скромную жизнь тех уединенных...» и т. д. находим мы у Гоголя. «Четырехстопный ямб мне надоел...» – начинает Пушкин свою поэму «Домик в Коломне».