Стихи 1997-2008
вернуться

Бобун-Борода Патрикей
Шрифт:

Я сегодня задумчив…

Я сегодня задумчив. Задумана мною картина. В ней хочу отразить я свои еженощные, зыбкие, светлые сны. Для того мне, вообще-то, и гений поэта – человечьих умов властелина, И волшебная скрипка и кисть, что таланту в подмогу богами даны. Первый взмах, и мазок, и аккорд… и уже голова закружилась; И уже кто-то бьется, как стерлядь об лед, а кто-то – как раненый лебедь – в пике. Я смущен. Я растроган. Ужели опять получилось? Так внимайте, друзья, как опасную бритву стихов буду править на вашей души оселке. Вот картина: желаю, чтоб отзвук шагов потерялся в летящем тумане, – Голубом, как последний прозрачный дымок дорогих сигарет. Чтобы губы, и пальцы, и скольженье, скольженье на грани… И ПРОВОРНЫЙ, И ДОЛГИЙ, И НЕЖНЫЙ, КАК ЮНАЯ ЦЕЛКА, – МИНЕТ! Чтобы пух на щеке, и испуганный трепет девичьей ресницы, И хрустальная в небе луна над хрустальной студеной водой. Чтобы шепоты трав, и кустов, и полночное пение птицы… И СИСЯСТАЯ ПОТНАЯ БАБА С ГОРЯЧЕЙ И ВЛАЖНОЙ МАНДОЙ! ЧТОБ ЕБСТИ ЕЕ СТОЯ, И РАКОМ, И В УЗКУЮ ДЫРКУ СЕРЕЙКИ! Чтобы слышалась девичья песня под позднюю где-то гармонь. Чтобы звезды роняли на крыши лучей золотые копейки, И костер на горе… И его романтичный, немного неверный огонь… ЧТОБЫ ХУЙ – КАК ПОЛЕНО; ЧТОБ ЯЙЦА – КАК ПАРА МЯЧЕЙ БАСКЕТБОЛЬНЫХ! Чтобы ивы косами по пыли дорожной мели. Чтобы ветер трепал ковыли на бескрайних просторах раздольных, Чтобы мошки свече жизнь в полете, как сладкую жертву, несли… ЧТОБ БЛЯДЬ ИЗВИВАЛАСЬ, КАК ПОСЛЕДНЯЯ ТЕЧНАЯ СУКА! Чтобы рыбки плескались в пруду, дробя на осколки луну. И чтоб слезы, как росы. И охряный восход. И ни звука. И блаженство смежения век, и отход к долгожданному сну… Мой окончен пейзаж. Позабыты волшебная кисть и волшебная скрипка. Снова ждет повседневность, лихорадка работы, пустой и тупой суеты; Вновь морока и серость. Но лицо мое все-таки красит улыбка: Я закончил, дружок. Я-то кончил. Я – КОНЧИЛ! А ты? август 1999г.

Смотри у меня!

В тот день, в двенадцатом часу, я был… не важно, где. Скажу лишь, мысль моя была, простите, о еде. Так вот, стою себе. Слегка уже живот подводит, И вдруг (о, верно, верно – вдруг!) ко мне мсье подходит. Мсье (как бишь его… забыл; как будто, Леонид) Меня хватает за камзол и грозно говорит, Что он, не будь он Леонид, превыше всех мужчин, Что он Сатир, что он Перун, Осирис и Один! Что он достоинством мужским премногих превзошёл, Что мне exit, поскольку я… сейчас! увижу!! СТВОЛ!!! Мол, ствол столь крепок и ядрен, что жутко станет мне, – И зачал лапкой шуровать в свисающей мотне. Я улыбнулся уголком породистого рта И молвил: – Вам пугать меня?.. пропорция не та. Увы, но, сударь, Ваш, пардон, «чудовищный лингам» Столь вял и мал и немудрящ, что просто стыд и срам! И так, простите, невелик тестикульный комочек, Что смех и слёзы, сударь мой, и колики до почек. И коли Вы меня сейчас хотите напугать, Боюсь, не стоит, сударь мой, гонады извлекать… И я умолк. И дивный свет облёк мое чело, Но это, судари мои, его не проняло. – «Боюсь!» Ты всё ж сказал: «Боюсь!» – возликовал Сатир И с превосходством на лице отгарцевал в сортир… А я остался… да, друзья, остался при своём: Неумно ястреба пугать облезлым воробьём!

О, мой трепетный друг…

* * * О, мой трепетный друг, покалеченный ласками быта, Да едва не оскопленный зубцеватым и ржавым ланцетом его, Геть! За мной! По тропам, большакам и – к зениту: В Ирий, Офир, Валгаллу из пьяного сна моего. В край, где Трезвость и Скуку не видали вовеки, К Изумрудному Змию на витые рога, Где из водки студёной хрустальные реки Разрезают ветчинно-икряные брега. Там под каждым кустом маринованный рыжик И огурчик солёный, и селёдка с лучком. Там похмельный синдром ведом только из книжек, А облом «не хватило!» вообще не знаком. Там грудастые девы не скупятся на ласки, – Их горячие чресла так щедры и сладки; Там влюблённые всюду возлежат без опаски, – Сеновалы для них и для них цветники. Там сварливые жены, обитая в холодных застенках (Их прескверные рты крепко стянуты грубым дерюжным шнурком), Сочиняют печальные стансы о погубленных ими мужьях-импотентах И читают друг дружке: пальцами, глазами, – молчком. Там в грозу проливаются с неба потоки пивные с шипеньем, И варёные раки по крышам молотят клешнями – то лакомый град. А промытая солодом даль столь чиста, что пред нею замрёшь с изумленьем, И колени преклонишь, и плачешь… А уж подле, гляди-ка, начался парад! Строгим шагом чеканным проходят слоны розоватой окраски, И шпалеры чертей белоспинных копытами крошат бетон на плацу, И манерный сиамский котенок, рыцарь ордена аглицкой дамской Подвязки, Салютует перчаткой тебе, – драчуну, шутнику, наглецу. Ты так горд. Ты так прям. Лишь один непокорный вихор на плешине Рвёт порыв урагана, Повелителя злобного шершней и, кажется, мух. Но вотще! Он не в силах, не в силах, не в силах нагадить мужчине, Что сгорает в «Delirium tremens» [3] . Сгорает, сгорает как пух…

3.

Белая горячка.

История К

Шумел камыш и ветер в ивах, и перекатами река. По небу мрачному носились, клубясь, густые облака. Склонялся к своему исходу и угасал осенний день. Покоя жаждала природа. Её вся эта поебень Уже изрядно притомила. Она мечтала о весне, Как я мечтаю о прекрасном… А впрочем, речь не обо мне. Два старичка (ядрёны телом и непосредственны в мечтах), Решили как-то непотребством унять томление в елдах. Объектом гнусного разврата, поганых, низменных страстей Они избрали ту, что молча снесёт напор седых костей. Седы ли старческие кости? Вопрос, ну право, о хуйне! Я, между прочим, не биолог. И, кстати, речь не обо мне. Бедняжку, бледную от страха, втащили волоком в избу, Пинками к печи подогнали и привязали за трубу. Ужасной, прочною верёвкой, – шершавой, толстою пенькой Её безропотное тело они и крепко и умело стянули опытной рукой. О, если б я там оказался в тот гнусный миг, в том страшном сне, Уж я бы с ними разобрался!.. Как жаль, что речь не обо мне. Затем, вздыхая похотливо, метнули жребий: кто вперёд, Кто этой девственной малышке… о, звери!.. Целку раздерёт! Удачник, словно пёс над дичью, над ней нависнул, гогоча, Готовый к дикой содомии. И вдруг упал: «Врача, врача!» Его приятель вероломный, себя почуяв на коне, Отбросил в сторону больного (как видим, речь не обо мне). – Не можешь срать – не мучай жопу! – переиначил он стихи. – Напрасно я с тобой связался. Тебе не трахнуть и блохи. Смотри, как я! – И вот ловчила спускает брюки до колен, Подходит к нежному созданью, неся, как знамя, толстый член, Прицельно к лону придвигает… И получает кирпичом: Больной без промаха кидает. Я, как и прежде, – ни при чём. Картина жаждет кисти Босха (лишь в крайнем случае – Дали): Два крепким телом аксакала в застывших позах, средь пыли, В кривой, заброшенной лачуге, лежат. В их мёртвые глаза Глядит, привязанная крепко – за печку – юная коза. А вы что думали, девица? А я считал, что там свинья. А вышло – вон как. Кто в ответе? Козе понятно, что не я! Ноябрь 1998 г.

Опустошение

С. Захаров. Я МЕДЛЕННО ОПУСТОШАЛСЯ В СОН

* * *
Я медленно опустошался в сон… Но мне ли в сладком сне искать спасенья? Его развеют муки вдохновенья. Другому до рассвета снится Он.
Пародия: …опустошился медленно в бельё, и сон надвинулся, холодный и бесстрастный; в нём Он (ещё не истощённый, ё-моё!) и Я – над вдохновеньем полновластный…

Мне-поебать…

Пародия на «Да всё к ху..м»

Змей

....хоть...критикой...засыпте.............. ..........до..х.........Я............... ........Мне...........собственно...насрать..... ................................................ ...то...наблевать............на...стили. .......рифму...............смысл..ж......изни......
* * *
– мне-поеб-бать-что-рифм-что-смысел– – что-чей-то-блять-хуёв-вый-рец– – что-жизни-смерти-стиль-пиздец– – что-кто-писал-а-кто-пописял– – я-сам-себя-в-пиз-зду-возвысил– – все-пид-дарас-сы-я-творец!!!

Спозаранку

Я лежу в постели Животом к стене. Бляди надоели, Пусть и не вполне. Все друзья – мудилы, а враги – говно. В хуе нету силы И уже давно. Водка заебала. Выпит весь коньяк. И закуски мало. Да-с, и хуй обмяк! Плешь не колосится, Седина в браде, Хуй висит тряпицей. Видно, быть беде! Бьюсь, как в клетке птица. Перспективы дрянь… Ах, зачем не спится Мне в такую рань? – Жаворонок, пой, но Помни, сладкий мой: Чтобы спать спокойно, Нужно быть совой. среда, 29 сентября 2004 г.

Когда я взоры, точно пули…

Эти стишата уже появлялись на стихире, но показались мне недоделанными и я их удалил. Сейчас, кажется, доделал.

* * *
…Когда я взоры, точно пули, Нацелил в Ваши телеса, Вы попунцовели, вздохнули, Прикрыли лоно и глаза. А я, нагой как бог, с улыбкой Воздыбив грешну плоть в зенит, Побрёл на Вас, большой и гибкой, Спеша испить нектар ланит. Спеша персей познать упругость, Шелкову сдобность ягодиц И, прилагая микрогрубость, Добиться трепета ресниц. Побрёл и… В жопу экивоки! Двусмысленности – к ебеням В тот миг, когда срамные строки, Как адский жар палят меня! …И самым кончиком мизинца Коснулся вашего чела, Сказав: «Замрите! Тут кружится Не то оса, не то пчела. Её я прогоню. Уйди же, Отвратный маленький аспид! А Вы сударыня, я вижу, Решили – у меня… свербит? Напрасно. Я простой прохожий, Взыскующий, чтоб жала яд В такой чудесный день погожий Не отравлял бы всех подряд…» Я не просил у Вас прощенья За этот вызов роковой, Весь озабочен впечатленьем, Что произвёл своей игрой. Но Вы, признательности полны, На грудь мою упали вдруг И к берегу, вздымая волны, Свели. И увлекли на луг. И там узрел я светлый отблеск, Что в Ваших плавился очах. Поставил губ кровавый оттиск На шее, бюсте и плечах. Пусть он открыто указует На кое-чей солдатский нрав, На дикость, что кой в ком бунтует (Ужели дикий зверь не прав?), На кое-чьё мужское хамство, На кое-чей бесстыжий вид, Язвительность, непостоянство… Да чёрт со мною! Бог простит. А после с Вами я расстался И лёгким шагом бегуна Навстречу вечеру помчался. Осанну пела мне волна… Но та пчела, что норовила На Вашу мякоть посягнуть, За мной украдкою следила. Беспечный повторяла путь, Сзывая родичей кусачих Претонким писком хоботка. Пчелиный рой – не хвост собачий. И здесь – последняя строка… 2003, 2004.