В это трудное лето Духов почти не появлялся в КБ. Он пропадал — с утра до позднего вечера — в опытном цехе, где шла сборка первого КВ. Переодевшись в рабочий комбинезон, вместе и наравне со слесарями ставил катки, торсионы и тяжёлые балансиры, монтировал бортовую передачу, ведущие и направляющие колёса… А когда с дизельного завода прибыли чертёж В-2 и комплектующие изделия, зачастил в моторный цех. И опять не просто наблюдал или торопил, а наряду с двигателистами разбирался в устройстве того или иного узла, в регулировке форсунок или топливного насоса, затяжке гаек анкерных шпилек. И когда возникали какие-то сложные ситуации, не спешил давать советы а сам охотно выслушивал их.

Духов не одобрял тех конструкторов, которые, занимаясь «своим» узлом или агрегатом, не изучали и не знали машину в целом. Или знали её только по чертежам. Танк — сложнейшая машина, его узлы и агрегаты работают в невероятно тяжёлых условиях. Взять, например, ходовую часть — грязь или снег, ухабы и колдобины, огромные нагрузки, возможность боевых повреждений. При этом танк должен двигаться плавно, без сильных толчков, на высокой скорости, без вынужденных остановок. Двигатель… У его цилиндров — зеркальные поверхности, в топливном насосе — прецизионные пары, в форсунках — тончайшие отверстия. А условие работы? То жара и пыль, то снег и стужа, переменные режимы, динамические нагрузки… Электрооборудование, рация — десятки проводов, сотни контактов… Трансмиссия — десятки шестерён и фрикционов, валов и подшипников, муфт, вилок, пружин. И всё должно быть пригнано и подогнано, всё — защищено и смазано всё — слаженно работать.

Танк — боевая машина, он должен вести огонь из орудия и пулемётов, и это немалые сложности для конструктора. Безусловно, прав тот, кто сказал, что, только зная свою машину как воин, конструктор может усовершенствовать её как инженер.

КВ — принципиально новая боевая машина. Подобного тяжёлого танка не было ни у нас, ни за рубежом. Для конструктора это и хорошо и плохо. Хорошо потому, что талантливому человеку неинтересно повторять уже известное, сделанное кем-то раньше; ему больше нравится работать над осуществлением своего оригинального замысла. А плохо потому, что это новое, непривычное часто встречается в штыки именно по причине новизны и непохожести на известное — не лезет, так сказать, в привычные ворота. У Духова именно по этой причине росла тревога за судьбу его детища. Он видел и понимал, что конструкция удалась. По мере начинки узлами, агрегатами, приборами танк приобретал всё более законченный вид. Неужели такой богатырь не выйдет на дорогу, не расправит плечи?..

…Жаркое лето сменилось не менее горячей осенью. 1 сентября 1939 года, когда сборка танков КВ и СМК приближалась к концу, пришла весть о нападении фашистской Германии на Польшу. Началась вторая мировая война.

Чёрный лимузин, мягко шурша шинами, повернул направо, прошёлся по Воздвиженке, пересёк просторную площадь и втянулся, как в туннель, в узкий Арбат, который остряки в шутку (и шёпотом) называли Военно-Грузинской дорогой (не без намёка на то, что этим путём ездил на свою кунцевскую дачу Сталин).

Отец, задёрнув боковую шторку, хмуро и недовольно смотрит вперёд. За последние две-три недели старик явно сдал, видимо, всерьёз переутомился. В общем-то это понятно. Почти весь август вёл утомительные переговоры с союзниками, стремясь добиться заключения военной конвенции против фашистской агрессии. А кончилось всё по меньшей мере странно. В Москву прилетел Риббентроп и… Отец был очень мрачен в тот день; нечего было и думать узнать у него какие-то подробности. Похоже, как это ни невероятно, что и для него заключение этого пакта было неожиданностью…

А неделю спустя фашистская Германия развязала агрессию, запалила пожар второй мировой войны, в котором с поразительной быстротой, меньше чем за месяц, сгорела Польша. Красной Армии удалось защитить Западную Украину и Западную Белоруссию от фашистского порабощения. Но трудно было отделаться от впечатления, что её изумительный рывок на запад заранее согласован… с Германией. К тому же не всё прошло гладко. Автобронетанковые войска в целом показали себя неплохо, но генерал Яркин потерял управление своими бригадами, и снова встал вопрос о том, не слишком ли громоздка структура танковых корпусов, нужны ли Красной Армии такие крупные танковые соединения? А если прибавить, что как раз в конце август шли решающие бои на Халхин-Голе… Японские самурай, получив по зубам, только недавно запросили перемирия… Да, в конце августа — начале сентября тридцать девятого года словно бы прорвалась невидимая плотина, и события исторические, несомненно, мирового значения, хлынули одно за другим. В таких условие отцу пришлось, конечно, нелегко. Усиленная утренняя гимнастика и ежедневные прогулки верхом могли и не помочь. Всё-таки уже под шестьдесят.

Машина вынырнула наконец из тесного Арбата, пересекла Садовое кольцо и, не сбавляя хода, спустилась к Бородинскому мосту. Слева появилась, возвышаясь над жёлто-белыми особнячками, тёмная, строго-массивная громада Киевского вокзала. Минуя привокзальную площадь, лимузин устремился по просторной магистрали, застроенной новыми многоэтажными и многооконными домами до самой окраины столицы. Эти вытянувшиеся в две шеренги помпезные здания скрывали деревянные домики и ветхие заборы старого Дорогомилова, но скрывали плохо. Вскоре дома кончились, и по сторонам замелькали уже тронутые осенним золотом деревья и ещё зелёные холмы Поклонной горы.

Машина направлялась на подмосковный бронетанковый полигон, где сегодня предстоял показ правительству новых образцов танков. Время для этого важного мероприятия было выбрано, очевидно, не совсем удачно. Сталин и Молотов поехать не смогли. Уж не потому ли отец так хмур и озабочен? Впрочем, и других поводов для озабоченности у наркома обороны в такое время, надо полагать, предостаточно.

После возвращения из Ленинграда ему, в сущности, так и не удалось ни разу поговорить с отцом более или менее обстоятельно. И не только о политических событиях, но даже и по вопросам личного характера. Сейчас самое, казалось бы, удобное время — почти час пути в машине наедине, если не считать шофёра. Шофёр молчит, как ему и положено. Но сын с детства приучен не приставать к отцу с вопросами — вернее отучен приставать. Правильно, что отучен. Нет ничего глупее как навязываться кому бы то ни было с разговорами, когда тот разговаривать не расположен. Но если отец пригласил его с собой на этот показ, не рассчитывал ли он сам о чём-то поговорить? О чём? Терпение… терпение… Когда машина миновала дачные домики и бараки Кунцева, отец, сидевший рядом с шофёром, полуобернулся и спросил: