— Субординация! — веско изрёк он, многозначительно подняв палец правой руки.

«…Выступить против Салова? Ха-ха! Легко сказать! Дмитрий Павлович — не всепрощенец, в этом отношении он далеко не Лев Толстой. Другую щеку не подставит, а двинет так, что полетишь с очень большим ускорением. Тем более, что комкор дал кое-кому обещание. А Дмитрий Павлович — человек слова, слово его кремень. Заставить комкора нарушить своё слово не в силах его, Сурина». Но подумав так, Сурин тем не менее сдержанно сказал:

— Чем могу, я, конечно, попытаюсь помочь. — И совсем уже другим тоном добавил: — А теперь, Михаил Ильич, я хотел бы сообщить вам кое-что конфиденциально.

— Метелин — технический руководитель проекта Т-32. От него в этом деле не может быть секретов.

— Древние латиняне говорили: «Трое составляют совет», — улыбнулся Сурин. — Но то, что я должен вам сообщить, не нуждается в обсуждении на совете.

Метелин, собрав чертежи, направился к двери. Сурин проводил его удовлетворённым взглядом — слова «руководитель проекта» не произвели на него впечатления из-за слова «технический», — дождался, когда дверь закрылась, и только потом официально начал:

— Комкор товарищ Салов приказал передать лично вам, что он не потерпит никаких отступлений от утверждённых тактико-технических характеристик. Приказал передать — отвечаете головой, в случае чего — положите партийный билет.

— Не Салов давал мне партийный билет, не ему и отбирать, — нахмурился Кошкин. — Это позиция бюрократа, не желающего вникать в суть дела.

— Требования утверждены правительством. Позиция Салова непробиваема. К тому же — точно знаю — единственно возможная для Салова. Такова ситуация.

— Мы обратимся в правительство. Оно утвердило, оно и изменит требования. За Т-32 будем драться до конца. Это принципиальный вопрос, важнейший вопрос обороны страны.

Сурин любил острые ситуации. В такие минуты он внутренне подтягивался, напрягался, мысль работала чётко. А внешне, напротив, принимал беспечный и даже легкомысленный вид. Вот и сейчас он добродушно улыбнулся, достал пачку «Казбека», предложил Кошкину папиросу, сам взял, не спеша достал спички, прикурил, выпустив кольца сизоватого дыма.

— Обратиться в правительство… Эта ваша мысль, Михаил Ильич, безусловно, логична в данной ситуации, но она не сулит успеха.

— Почему? Почему вы так думаете?

— Это вытекает из моего, правда небольшого, бюрократического опыта. Во-первых, лично вы не можете выйти на правительство — соответствующее представление должен сделать ваш наркомат. Предположим, вам удастся убедить руководство наркомата и представление об изменении тактико-технических характеристик будет внесено. Оно не может и не будет рассматриваться без заключения нашего наркомата, а значит, нашего главного управления. Это потребует много времени, а результат сомнителен. ТТХ нового танка до их утверждения обсуждались с учётом многих факторов и с участием многих ответственных лиц, в том числе и руководства нашего наркомата. Вы не поверите, сколько было согласований по каждому пункту и сколько собрано виз. Вряд ли все эти солидные люди охотно признают, что они, мягко говоря, ошиблись, а грубее — не знают, какой танк в действительности нужен Красной Армии и каковы сегодня реальные возможности нашей промышленности. А ваш Метелин, кстати, техник по образованию, выходит, знает это лучше них?

— Противодействие мы предвидели. Поэтому и сделали готовый проект. Каждый разумный человек увидит преимущества нового варианта и оценит их не хуже нас с вами.

— Ваш проект — гениальный ход, но поможет ли он? Не уверен. Колёсно-гусеничный движитель, которого не имеет ни один зарубежный танк, в глазах многих — козырь, наша гордость. Отказ от него, скорее всего, расценят как вашу попытку уйти от некоторых технических трудностей, встать на путь наименьшего сопротивления.

— Что же вы предлагаете? — резко спросил Кошкин. — Не бороться, отступиться, как это уже не раз делалось в аналогичных ситуациях? А получит армия танк, который мог бы и должен быть лучше?

— Попытаться кое-что сделать можно, но несколько иным путём.

— Говорите, я вас слушаю.

Сурин сбросил наконец маску беспечного малого, задумался. Потом встал, прошёлся по кабинету и, остановившись перед Михаилом Ильичей, негромко сказал:

— Есть орган, который мог бы без проволочек и однозначно решить этот вопрос. Это Главный военный совет. Формально он действует при нашем наркомате, но одним из его членов является… вы сами знаете кто. Не председатель, а простой член, но его мнение… вы понимаете… Оно может быть положительным или отрицательным — этого я не берусь предсказать, но решит дело окончательно. Думаю, что кое-какие шансы у вашего варианта есть.

Главное было сказано. Сурин снова повеселел, на его лице опять появилось мальчишески беспечное выражение. Кошкин молчал, думая.

— Выносить на утверждение ГВС надо, конечно, проект А-20, — вслух размышлял Сурин. — Да, только так. А Т-32 — попутно, в расчёте заинтересовать одного из членов совета. Кстати, в аппарате ГВС работает один мой товарищ… Вместе были в длительной командировке… Попробую позондировать через него почву, потом позвоню вам. Ну как, Михаил Ильич, подходит?

Кошкин молча крепко пожал руку Сурина. На его усталом, осунувшемся лице, с глубоко сидящими серыми крупными глазами, появилась слабая улыбка.