– Пропал бы я без вас. Как швед под Полтавой. Пропал бы начисто!

– А я без вас.

– Ну, этого я не знаю. Как вы, чтобы поесть, что Бог послал?

Неизвестный человек слабо улыбнулся. В полутьме комнаты, освещённой только светом лампадки, его лицо казалось совершенно безжизненной маской, на которой каким-то чудом от времени до времени появлялось нечто вроде мимики.

– Поесть? Да. Я голоден. Я очень голоден.

– Когда вы ели в последний раз? – спросил Валерий Михайлович, – вы знаете, после долгой голодовки нельзя сразу.

– Да, я это знаю. Нет, долгой голодовки не было. Последний раз меня накормили сегодня днем, или это было не сегодня?

– Вероятно, сегодня.

– Но я в тюрьме долгое время голодал. Вы, вероятно, тоже знаете.

– Лично не приходилось, но, конечно, знаю. Так я вам чего-нибудь принесу.

– Зачем нести, – запротестовал Еремей Павлович, – что ж тут человек будет в одиночку сидеть, давайте в горницу, всем вместе всегда веселей. Дуня! – заорал он вдруг таким голосом, что Валерий Михайлович вздрогнул, а огонь лампадки зашатался и чуть не погас. – Дунька, тащи сюда халат, китайский, тот, что висит над моей кроватью. Живо.

– А это, пожалуй, правильно! – сказал Валерий Михайлович. – Встать вы можете?

– Встать я, вероятно, могу, но могу ли я стоять, этого я ещё не знаю. Голеностопные суставы…

– Выворачивали?

– В этом роде. Боюсь, что разрыв связок. Остальное – пустяки.

– Мне об этих пустяках отец Паисий рассказывал.

– А кто такой отец Паисий?

– Вот сейчас познакомитесь, он вас только что перевязывал.

– А могу ли я спросить, где я, собственно, нахожусь?

– Это тоже длинная история. В тайге и в безопасности. Простите, а как всё-таки вас звать?

Неизвестный человек слегка замялся.

– Называйте меня… ну, хотя бы, Питером, или Паркером.

– Тоже имя! – возмутился Еремей Павлович. – Питер – город такой есть, а чтобы имя, такого не слыхал.

– Ну, можно и другое придумать.

Дуня просунулась в дверь комнаты с халатом в руках.

– Я, Валерий Михайлович, вот этого Питера подержу, чтобы ему на ноги не становиться, а вы уж на него халат наденьте. Дунька! А туфли-то где? Вот, девка безголовая, давай туфли.

Еремей Павлович взял Питера под мышки и поднял его на воздух.

– Вам очень хорошо было бы, – сказал всё тем же слабым голосом Питер, – поехать в Америку, там вы сделали бы очень большие деньги.

– А мне они зачем? У меня самого тут, вот, пудов пять золота валяется, беспокойство одно.

– Почему беспокойство? – спросил Валерий Михайлович, напяливая халат на висящего в воздухе неизвестного человека.

– А что с ними? Можно через сойотов как-нибудь продать золотопромышленному кооперативу, потом слежку заведут, откуда, и кто, и зачем, а больше девать некуда. Попали мы как-то на жилу, а толку никакого.

– У вас, в России, бывают, всё-таки, довольно странные люди, – сказал Питер, всё ещё вися в воздухе.

– Люди, как люди. Наденьте теперь ему туфли. Пошли.

Еремей Павлович держал перед собою Питера, как икону или как блюдо – впереди себя и на вытянутых руках. Валерий Михайлович следовал сзади. Потапыч суетливо зашевелился, придвинул к столу нечто вроде кресла, обтянутого медвежьей шкурой.

– Вот, пожалуйте сюда, тут очень способно сидеть будет.

Еремей Павлович осторожно водрузил Питера в кресло.

– Ой, Господи, – сказала Дарья Андреевна, – кровиночки-то на лице нету, вот сейчас я утку из печи…

– Ты, Дарьюшка, погоди, сама знаешь, человек, может быть, месяцами голодал, а ты сразу – утку, так и помереть можно. Ему бы что-нибудь полегче, баранины что ли…

– Нет, если вы позволите, кусок рыбы…

– Да разве ж рыба – это еда? Это только, так себе, на закуску!

– Нет, уж я раньше, если позволите, кусок рыбы.

Валерий Михайлович внимательно и пристально всматривался в лицо неизвестного человека.

– Вы, вероятно, не русский? – спросил он.

– Почему это вы подумали?

– Во-первых, вы сказали”у вас в России”, и, во-вторых, у вас есть небольшой акцент. Английский. Или, скорее, американский.

– А вы английский язык знаете?

– Знаю.

Неизвестный человек перестал ковыряться в куске рыбы, положенном ему заботливыми руками Дарьи Андреевны и так же внимательно и пристально посмотрел на Валерий Михайловича. Потом он положил на стол вилку, и в его глазах появилось почти сумасшедшее выражение.