Мой смех прервался. Я почувствовала горечь. Неужели Франсуа настолько глуп?

– Вы шутите, надеюсь?

– Нисколько, Сюзанна. Вы сознательно сделали это!

– Да будет вам известно, сударь, что до тех пор, пока вы мне этого не сказали, у меня не возникало даже мысли о том, чтобы как-то выразить свой роялизм!

Я готова была испепелить Франсуа взглядом. Чего я никогда не могла спокойно терпеть, так это глупости в мужчинах. Эмманюэль был глуп… И я с ним всегда ссорилась. Что, история повторяется?

– Сюзанна, – сказал он, сдерживаясь, – я согласен, что вы, быть может, не строили заранее никаких планов, но все равно ваш наряд никуда не годится. Пожалуйста, ступайте переоденьтесь. Я не могу взять вас с собой в таком виде…

– Почему? – спросила я. – Что во мне такого ужасного?

– Все скажут, что вы аристократка; меня освищут в Собрании.

– Сто раз уже слышала такой аргумент! Уж не следует ли из этого, что вы стыдитесь своей жены, стыдитесь ее прошлого?!

– Не больше, чем стыдились бы вы, если бы я с вами явился к королю.

Я сжала зубы. Все это начинало мне очень не нравиться. Франсуа должен принимать меня такой, какова я есть, он не имеет права меня перевоспитывать! Да, я аристократка, и он это знал. Кроме того, я взрослая женщина, и то, что я люблю его, еще не основание для того, чтобы помыкать мною…

– Во что же, сударь, вы прикажете мне одеться? – холодно спросила я наконец.

– У вас сколько угодно нарядов, выберите такой, в котором нет ничего белого.

– А белый цвет вы мне запрещаете!

– Да. К тому же никто не является на праздник Федерации без революционной трехцветной кокарды. Вам тоже следует надеть ее.

Холодок пробежал у меня по спине. Я вспомнила вдруг, как год назад, приехав в Париж в повозке вместе с адмиралом, я против своей воли попала в Пале-Рояль, как была брошена там на произвол судьбы, рискуя в любую минуту быть узнанной и растерзанной чернью… А Франсуа подался вслед за колонной мятежников. Помнится, он тогда заставил меня прицепить к шляпе зеленый кленовый лист.

Ах, как неприятно было вспоминать это! Вся былая злость с прежней силой всколыхнулась во мне, щеки запылали. Он не любит меня, не любит ни капли, иначе бы он постарался понять меня хоть чуть-чуть!

– Вы хотите, чтобы я красовалась в вашей дрянной кокарде? – вскричала я, не в силах больше сдерживаться. – Невысок же ваш вкус, сударь, и невелика ваша любовь ко мне, если вы заставляете вашу жену надевать подобные тряпки!

Кровь бросилась ему в голову. Я сознавала, что, наверное, сказала лишнее, что задела его политические идеалы, но я была беременна, следовательно, капризна и подвержена слабостям и вполне справедливо полагала, что в любом случае щадить должен он меня, а не я его!

– Вы смеете называть патриотическую кокарду дрянной тряпкой? – загремел он.

– Да, я считаю именно так, и не думаю, что мне лучше лицемерить перед вами.

– Под этой тряпкой свободные французы штурмовали оплот деспотизма – Бастилию! Осаждали в октябре Версаль!

– О, какие слова, сударь! – воскликнула я в бешенстве. – Право, за вашими свободными французами на самом деле ничего не числится, кроме бунтов, разбоев и грабежей, и их знамя пока так же презренно, как и они сами. С белой кокардой связана вся слава Франции; под белыми знаменами короля сражались храбрецы при Каселе и Фонтенуа, у Орлеана и у Павии… Белое знамя овеяно тысячелетней славой, и вот тогда, когда ваша трехцветная тряпка будет иметь честь хоть в чем-то сравняться с ним, я, пожалуй, надену это патриотическое отличие. Правда, это случится явно не сегодня…

– Вы роялистка до мозга костей! Вы готовы предать революцию! Даже в Собрании от крайне правых я не слышу таких безумных речей!

– Вы ошибаетесь, сударь! – сказала я запальчиво, но не смогла скрыть горечи, проскользнувшей в голосе. – Уж меня-то менее всего можно назвать предательницей… Я никогда не клялась революции в верности, я всегда ненавидела ее, и я не предала ни одного из своих убеждений.

– Вы безумны, – ледяным тоном произнес Франсуа. – Счастье ваше, что подобные речи слышу только я. То, что вы говорите, – просто кошмарно! И я не удивлюсь, если узнаю, что по ночам вы орошаете подушку слезами, рыдая о старом Версале!

Мне стало дурно, и дрожь пробежала по телу. Версаль и мое прошлое не заслужили, чтобы о них отзывались таким убийственно-насмешливым тоном! Уж в них-то было куда меньше глупостей и маразма, чем сейчас… В прошлом я никому не делала зла, я тратила огромные суммы на благотворительность – именно поэтому Клавьер держит меня сейчас в таких жестких тисках, – так почему же я должна стыдиться того, что было, и скрывать то, что тоскую о Версале?

У меня не было больше сил спорить с этим бесчувственным человеком, я готова была зарыдать и убежать из комнаты. Почему он не уходит? Неужели он полагает, что я все-таки соглашусь надеть эту проклятую кокарду?