– Что? – переспросила я.

– Я хочу, – повторил Клавьер громко, – чтобы вы не выходили снова замуж.

– Что это значит? – осведомилась я пораженно.

Он молчал, словно не считал нужным вступать в объяснения.

– Я не понимаю вас. Какое это имеет отношение к тому…

– Это мое условие, – раздраженно прервал он меня. – Если вы не выйдете замуж, можете вообще забыть о всех своих долгах.

– Вы… вы с ума сошли! Как вы смеете вмешиваться в мою жизнь?

Не отвечая, он оставил меня и зашагал к своей лошади. Это и возмутило меня больше всего.

– Вы сумасшедший! – крикнула я разъяренно. – Если я захочу выйти замуж, я сделаю это и, уж конечно, не стану просить вашего согласия!

Он резко обернулся и мгновение пристально смотрел на меня.

– Если вы нарушите эту сделку, – произнес Клавьер бархатным голосом, сквозь который прорывалась угроза, – я объявлю вам жестокую войну, мадам, и вы пожалеете о своем поступке.

– Ха! – воскликнула я, задыхаясь. От возмущения у меня пропал дар речи.

– Смеяться будете потом. Поверьте, даже крупнейшие финансисты не хотели бы считать меня своим врагом. Очень настоятельно советую вам, мадам: дорожите моей дружбой.

– Мы никогда не дружили!

– Но мы поссоримся… жестоко поссоримся в тот день, когда вам вздумается с кем-нибудь обвенчаться.

Он вскочил в седло и скрылся в чаще, оставив меня одну, задыхающуюся от гнева и сомневающуюся, слышала ли я подобную нелепицу на самом деле, а не во сне.

Я попыталась стянуть шнуровку корсета и, оставив свои усилия, тяжело вздохнула. Так и есть: талия увеличилась на пять дюймов! А ведь сейчас только начало июня…

Я давно знала, что беременна. Шел уже четвертый месяц. Первые признаки обнаружились еще в начале марта, а потом я даже не нуждалась в докторе, чтобы убедиться в своих подозрениях. Всему виной была та ночь, после которой Франсуа уехал в Авиньон, оставив меня весьма разочарованной.

Мое состояние протекало легко, без всяких осложнений. Изредка появлялась тошнота, но в целом я почти не чувствовала своей беременности. Мне было двадцать лет, я была здоровой, полной сил женщиной и не сомневалась, что со мной все будет в порядке. Иные мысли беспокоили меня, мысли о будущем.

Тогда, в первых числах марта, узнав, что нахожусь в интересном положении, я была всерьез встревожена. Еще один незаконнорожденный ребенок – ребенок, у которого не будет ни фамилии, ни отца? Ну, понятно, раньше я была слишком глупа, неопытна и легкомысленна, чтобы думать об этом. Но что будет сейчас? Мне придется снова куда-нибудь уехать, иначе как я объясню свое состояние королеве и всем, кто находится в Тюильри? Уезжать мне ужасно не хотелось. Кроме того, Маргарита, от которой ничего нельзя было утаить, донимала меня упреками и напоминала о необходимости поскорее выйти замуж.

И все же, когда Франсуа вернулся из Авиньона, я не решилась ему ничего сказать. Мы провели вместе две недели, он замучил меня рассказами о распрях между авиньонскими революционерами и папскими сторонниками, но так ни о чем и не догадался. Потом Собрание снова послало Франсуа комиссаром в Бордо, и я осталась наедине со своими опасениями.

Я поехала советоваться с Изабеллой де Шатенуа, зная, что она разбирается в таких делах, и спросила, нельзя ли как-нибудь избавиться от ребенка. Маркиза была вынуждена меня огорчить: она, мол, знает, как следует предостерегаться, но когда все это уже случилось, то лучше ничего не предпринимать. Женщины, идущие на это, чаще всего умирают, так как знахарки пользуются в таких делах вязальными спицами и разрывают все так, что от подобного редко кто выживает. У меня мороз пробежал по коже от этих слов, и я решила оставить свою затею, хотя, в сущности, никогда твердо и не намеревалась ее осуществить.

Когда в начале мая Франсуа вернулся, я сказала ему о ребенке.

– Вы уверены? – спросил он.

– Да, вполне.

Его реакция была несколько странной. Он не выражал радости – впрочем, на это я и не рассчитывала. Но он и не был огорчен. Он просто отвернулся к окну и молчал. Я почувствовала себя последней дурой. Самым ненавистным для меня всегда было ощущать себя чьей-то обузой, а теперь я ощутила именно это. Уж лучше бы я молчала! Конечно, он имеет право знать, но он не имеет права так явно демонстрировать свое безразличие!

Слезы задрожали у меня на ресницах. Я готова была убежать из комнаты. Я была почти унижена.

Внезапно он обернулся, протянул ко мне руки.

– Сюз, моя девочка в тюльпане…

Лед мгновенно растопился в моем сердце. Я подошла к Франсуа, он прижал мою голову к груди, осыпая мои волосы поцелуями. Я расплакалась от этой нежности, от того, что между нами давно не было такой душевной близости. Губами он осушал мои слезы, не переставая шептать на ухо что-то успокаивающее и ласковое; я не понимала, что именно, но мне было приятно слышать его голос. Было так спокойно в этих сильных теплых руках. Боже, как же я люблю его!