Бискай. Вечные штормы, ураганные ветры, быстро меняющие направление; кажется, что они вообще дуют со всех сторон. Ветры приводят в движение воду, и она вскипает, как в каком-то фантастическом гигантском котле. Волны налетают со всех сторон, бьются в стальные бока судна, подбрасывают его на свои зыбкие вершины и с ревом обрушивают вниз, в мрачные пенные ущелья. Волны подстерегают судно; они ждут, когда же на корабле что-нибудь случится? Может, «скиснет» двигатель, откроется течь или откажет рулевое управление? Тогда взбесившаяся вода разобьет судно вдребезги, в щепы разнесет надстройки, наполнит трюмы водой, и Бискай получит еще одну жертву...

Да, Бискайю не хотелось нас пропускать: всю долгую ночь нас трепал отчаянный шторм, и судно делало в час едва полторы-две мили! Ужасная бессонная ночь; теплоход, как запаянная консервная банка, прыгал по волнам: ни встать, ни сесть, ни лечь. Под утро я все же заснул. Сон был кошмарным: как будто кто-то засунул меня в темный, душный мешок и крутит-вертит во всех плоскостях, во всех направлениях... Потом страшный удар.

– С добрым утром! – слышу я голос Жарова. – Ты уже за койку удержаться не можешь?

Я сажусь на диван, стискиваю руками гудящую голову.

– Ну, на черта нам эти тропики? – продолжает Виктор. – Сидел бы сейчас в институте, в теплом кабинете, писал бы диссертацию. А ты бы рыб опилками начинял... и никакой тебе качки. Хорошо!..

– В последний раз иду в море, – угрюмо говорю я, вытирая со лба липкий пот.

– М-да... – неопределенно поддерживает разговор Жаров, а потом хлопает меня по спине ладонью. – Ладно, хватит! Пойдем-ка в лабораторию, посмотрим, как там дела.

Лаборатория. Конечно, это сказано слишком громко, но все же для такого небольшого судна, как наш тунцелов, помещение в носовой части теплохода, отведенное для «научников» (так нас именуют на судне), вполне удовлетворяет наши запросы. Натянув на себя теплые свитеры, мы выходим из каюты и спешим по коридору на палубу. Мне кажется, что во время шторма на судне это самое опасное место. С одной стороны коридора тянутся двери кают. Если во время наклона теплохода на левый борт нечаянно схватиться за какую-нибудь ручку, дверь мгновенно становится ловушкой – распахивается, и ты со скоростью снаряда влетаешь в каюту. Очередной наклон, теперь уже на другой борт, и тебя швыряет на пожарный гидрант, в глубокий люк машинного отделения или в темный и узкий коридорчик.

...Стукнувшись плечом о металлический выступ в конце коридора, я с трудом открываю железную дверь, и мы выскакиваем на палубу. Справа и слева над ней вздымаются ярко-фиолетовые, обрамленные белой гривой холмы; то один, то другой из них обрушивается на судно, и вода стремительно проносится через дощатый палубный настил, а потом долго урчит и булькает в клюзах. Выждав момент, мы перебегаем палубу и, распахнув дверь лаборатории, шмыгаем в нее, как мыши. Дверь с грохотом захлопывается за нашими спинами, опоздавшая волна с недовольным рыком прокатывается по палубе и выплескивается в океан.

– Привет, парни! – бодро слышится нам навстречу.

Это Юра Торин, инженер-гидролог, один из шести членов нашей научной группы. Он сидит на груде ящиков и орудует ножовкой: вносит некоторые конструктивные изменения в свое рабочее место. У него и у Саши Хлыстова, инженера-гидрохимика, самое сложное и хрупкое оборудование: несколько ящиков пробирок, колб, банок, бутылей с дистиллированной водой и реактивами. И все это нужно установить таким образом, чтобы необходимое оборудование было под рукой и не боялось никаких бурь.

– Привет! – отвечаю я, глотая горький ком, подкатившийся к самому горлу: здесь в лаборатории качка кажется во много раз сильнее, чем в каюте. Судно, как на качелях, то взлетает высоко вверх, то проваливается вниз, в пенную, гудящую преисподнюю.

– У морской болезни есть одно замечательное качество, – глубокомысленно замечает Торин: – стоит сойти на берег, и она тотчас прекращается. Скоро будем проходить португальское побережье... Не заскочить ли нам в Лиссабон на двое-трое суток, а? Может, за это время все стихнет?

Я молчу. Юрке что, ему хорошо – у него от качки только аппетит улучшается: готов жевать и жевать без конца. Вон какой толстый стал – пришел на судно худой, поджарый, как бегун на дальние дистанции, а теперь воротник на могучей шее не сходится. Да, в этом отношении Торину можно позавидовать: на судне Юрий как дома. За его широкими плечами многие тысячи миль морских дорог в бескрайних просторах Атлантики. Плавал Юрий и матросом, плавал инженером, побывал, как и Жаров, у берегов Африки, Южной Америки, ловил рыбу в туманных, беспокойных водах Гренландии, на мелководных банках Джорджес и Флемиш-Кап.