— Однако она отдает себе отчет в том, какие слухи за этим последуют? — Либерти едва удержалась от того, что-бы не добавить: «И вы тоже». Ей с трудом верилось, что после нескольких лет, которые Дэрвуд предпочитал держаться в тени, не привлекая к своей особе постороннего внимания, вдруг загорелся желанием объявить о личных делах, что называется, городу и миру. Он, словно нарочно, давал повод для пересудов как о себе самом, так и о том, что движет его поступком, прекрасно понимая, что за молвой последуют толки. Вскоре ему придется отвечать на расспросы касательно дел его отца с Ховардом.

Эллиот же, казалось, не замечал ее сомнений.

— Уверяю вас, она просто в восторге. Уж если Перл и любит что-то больше всего на свете, так это оказаться в центре всеобщего внимания.

— Мне кажется, нам бы хватило церемонии в узком кругу. — возразила Либерти, однако, заметив решительность на его лице, предпочла закрыть тему и молча отдала плащ. — Уж слишком театрально получается.

— И все же мне кажется, вам понравится.

— Неужели? — изумилась Либерти.

— Представьте себе. У меня сложилось впечатление, вы питаете слабость к театральным эффектам, — произнес Дэрвуд и коснулся ее волос. — А поскольку у ваших волос огненный отлив, то разве можно этому удивляться?

— Мои волосы просто каштановые, милорд.

— Нет-нет, Либерти, — он запустил пальцы ей в прическу, — они, как и все остальное в вас, удивительны.

— Полагаю, пытаетесь мне польстить.

— Я просто пытаюсь расположить вас к себе.

— Знаете, лесть — всегда удачное начало.

— Считаю, — продолжил Дэрвуд, беря Либерти под руку, — мы с вами отлично поладим. Ну как, готовы? Либерти кивнула.

— Должна ли я предупредить вас, что это первый в моей жизни званый вечер? Я ни разу не присутствовала на балах и приемах.

— Главное, — ответил Дэрвуд, вручая плащи лакею, — чтобы к концу вечера рядом с вами не осталось столового серебра.

— Надеюсь, милорд, вы шутите. — Либерти испуганно взглянула на своего спутника.

— Вы, должно быть, уже догадались, что у меня здоровое чувство юмора.

— Я наслышана, что оно у вас весьма неординарное и экстравагантное.

Издав тихий стон, Эллиот слегка подтолкнул ее вперед.

— Понятно. Что ж, постараюсь переменить ваше мнение о себе. Итак, мы идем? Либерти все еще колебалась:

— Надеюсь, нам не откажут в приеме?

— Никаких треволнений на сей счет быть не может. Вы здесь по приглашению со мной, и обращение будет соответственное.

— А вы, милорд, похоже, не отдаете себе отчета в том, что своими поступками сами напрашиваетесь на то, что о вас распространяют сплетни, и по поводу вашего здравого смысла тоже. Я не вполне уверена, насколько уместно…

— Либерти, кажется, я однозначно дал понять, что не потерплю оскорблений в мой адрес.

— Иначе провинившегося ждут неприятные последствия, не так ли?

— Угадали.

— И вы, как я понимаю, привыкли добиваться всего в жизни именно таким образом — путем угроз и запугивания?

— Лишь тогда, когда сочту это необходимым.

— Вы не находите, что вам, как джентльмену, которому стоило немалых трудов создать свою финансовую империю, будет непросто провести один единственный вечер в обществе такой женщины, как я? Ведь я, в конце концов, всего лишь бедная делопроизводительница покойного графа Хаксли.

— Что вы хотите этим сказать? — Эллиот остановился, не дойдя шага до дверей, что вели в гостиную леди Эстерли. Либерти покосилась на дверь. Как объяснить ему, какие чувства обуревают ее в эти минуты? Постепенно у нее раскрылись глаза на то, что Ховард ее обокрал, лишив средств к существованию, а не только доброго имени. И хотя Либерти изо всех сил пыталась сохранить видимость самообладания, в ее душу все глубже проникал страх.

— О нас начнут говорить ужасные вещи.

— Знаю, — сощурился Дэрвуд. — Однако я могу оградить вас от пересудов, по крайней мере вам никто ничего не посмеет сказать в лицо.

В глазах Эллиота читалось сочувствие, и Либерти не могла не испытать к нему благодарности. Ей было понятно, что когда-то в жизни он уже преодолел нечто подобное.

— Я всего лишь бывшая делопроизводительница покойного графа Хаксли, милорд, — повторила она и пожала плечами. — И любой из них скажет вам, что я недостойна вашего покровительства и уважения.

От Либерти не укрылось, как распрямились его плечи. Дэрвуд пронзил ее взглядом, словно проник в святая святых ее души.

— Никогда! — негромко произнес он. — Слышите? Никогда не произносите при мне ничего подобного.

Его не допускающий возражений тон оказался для нее полной неожиданностью.

— Но ведь это так.

— Неправда. Пусть даже вы и не родились в роскоши, пусть не раз предпринимали неверные шаги, поставившие вас вне высшего общества, однако я усвоил одну простую истину: мерило человека не в его общественном положении, а в сознании собственного достоинства. Вы заслужили мое уважение. Можете в этом не сомневаться.