— Живой! — обрадовалась тетушка Лизавета.

На вершину холма взлетела белая «Волга» — от пыли она казалась серой в яблоках — и замерла у полосатого каменного барьера смотровой площадки… На крыше машины торчали спаренное мегафоны. Из «Волги» вышли двое: председатель колхоза Григоре Алексеевич Апостол, мужчина лет сорока пяти сочень энергичной внешностью, и архитектор, молодой чело-пек с нервным лицом. В руках у Апостола был морской бинокль, а у его спутника — круглый футляр с чертежами. Апостол вскинул бинокль и уставился на раскинувшееся внизу село. Отсюда, с вершины холма, оно было все как на ладони. Крест делений в центре окуляров придавал биноклю сходство с артиллерийским прицелом, а сам председатель напоминал полководца, которому предстояло с ходу овладеть еще одним населенным пунктом. Рядом с ним встал архитектор, держа в руках развернутый «Проект генерального плана реконструкции села Старые Чукурены».

— Продолжим, товарищ Апостол? — спросил архитектор.

— Валяйте.

— Итак, квадрат Б. Левее школы-интерната молодежное кафе-автомат, еще левее летний кинотеатр, шахматный павильон, салон красоты, затем…

Бинокль, послушно перемещаясь влево, вдруг замер, упершись в небольшой подвал, отделанный снаружи под деревянную бочку с парящим аистом у входа, куда только что нырнула какая-то фигурка.

— Вася, микрофон! Из машины показалась рука водителя с микрофоном. Не отрывая глаз от бинокля, Апостол взял микрофон и над селом раздался трубный глас:

— Строитель Филипп, немедленно выйди из буфета! Повторяю: бывший строитель Филипп, немедленно выйди из буфета!

Фигурка, наверняка принадлежавшая Филиппу, пулей вылетела из бочки и скрылась в стоящих напротив строительных лесах.

— Валяй дальше, — сказал Апостол, возвращая микрофон водителю.

— Квадрат В. Справа налево: родильный дом, детская поликлиника, детсад, непосредственно примыкающий…

— Вася, микрофон! — снова оборвал его Апостол.

Теперь окуляры бинокля уставились в один из крестьянских домов, к дверям которого шел какой-то детина, взвалив на каждое плечо по мешку.

— Водитель Бузилэ! — загремели мегафоны. Прошу срочно явиться в правление.

Детина продолжал топать к дверям.

— Повторяю: бывший водитель Бузилэ, приказываю срочно явиться в правление!

Детина исчез в дверях, вышел оттуда без мешков, получил от хозяйки деньги, сунул их в карман и неторопливо направился к грузовику.

— Они думают, что Апостол ничего не видит, — возвращая микрофон, сказал председатель. — А они у меня все вот тут! — он поднял сжатый кулак и взглянул на часы. — Времени в обрез, давай в темпе!

— Значит, детский сад, непосредственно примыкающий к детской комнате милиции.

— А почему непосредственно примыкающий?

— Из расчета на акселерацию.

— Ага, понятно.

— У самой развилки будет музей истории села. Тот домик под камышом мы оставим.

В окулярах возник дом Диониса Калалба. В крыше отчетливо зияла дыра.

— Зачем оставлять? — в голосе Апостола звучало недовольство.

— Для контраста, — с готовностью пояснил архитектор. — Вы видели, как строят в Москве, например? Высотное здание, а рядом сохранилась крохотная старенькая церквушка. Поскольку вы, товарищ Апостол, навряд ли станете реставрировать сельскую церковь…

— Еще чего!…

— Так пусть хоть этот домик останется, кстати, он у вас один под камышом, будет своеобразным памятником прошлого, так сказать, одним из экспонатов музея. Пусть видят потомки, как жили их предки! Ну а сам музей будет справа.

— Добро, — сказал Апостол. — Живут там старик со старухой, так что затруднений не предвидится. Да и старик, говорят, совсем плох, разбился, видно, недолго ему осталось.

Дионис Калалб лежал в полутемной комнате. Плотно сомкнутые веки, неподвижное тело, облаченное в белое исподнее, сложенные на груди руки — от всего облика старика веяло нездешним покоем. В комнату вошла сухонькая тетушка Лизавета. Она взобралась ногами на табурет и сняла висевшую в углу икону. За ней на полке стоял глиняный поросенок почти в натуральную величину и смеялся во все свое поросячье рыло. Тетушка Лизавета извлекла из кармана передника деньги, свернула их трубочкой и потянулась к поросенку.

— Лизавета, — тихо позвал старик.

Старуха застыла с протянутой рукой, затем быстро сунула трубочку в смеющуюся пасть и со скорбным видом приблизилась к кровати.

— Пенсии принесли? — Диокис приоткрыл глаза. — Дай сюда.

Лизавета склонилась над ним, поправила подушку:

— Как же я их дам, Дионис, если они в копилке?

— Дай копилку.

— Зачем тебе деньги, Дионис?

Старик осторожно потер обвязанную платком шею:

— Крыша у нас никудышняя.

— Поправишься и починишь, невелико дело.

— Мы не такие богатые, чтобы чинить камышовые крыши. Дай копилку.

— Оф, недоброе ты что-то затеял, Дионис, — покачала головой Лизавета и полезла на табурет.

Мош Дионис ковырялся проволокой в пасти поросенка, выуживая оттуда свернутые в трубочку банкноты. Когда ему это удавалось, он крякал от удовольствия. В комнату вошел Ионел.

— Вот, навестить вас пришел. Как самочувствие, мош Дионис? Не послушались вот меня, а я предупреждал… Отсталый вы элемент, мош Дионис, зачем пользуетесь таким примитивным способом накопления капитала? Внесли бы деньги на выигрышный вклад, глядь, и удвоили бы сумму. Мы лично так и поступим.