– А что это меняло? На тебя когда-нибудь смотрели как на лакея?

– У лакея тоже есть свое собственное достоинство, – поднялся Чарли над окопом с белым флагом примирения в руках. – Но он не демонстрирует его, когда на службе…

Слава богу, мы уже были на стоянке, и он затормозил. Мы вышли из машины, и Чарли скрежетнул ключом дистанционного управления. Одетый, как лорд-канцлер, клубный швейцар перед входной дверью склонился перед нами так, как если бы мы были двумя монархами. Чарли сунул ему в карман банкноту и небрежно прошел мимо. Я решил нанести ему внезапный элегантный удар. Тогда ведь победа по количеству очков будет присуждена мне.

– Во сколько тебе обходится в год это пижонство? – с невинным видом спросил я.

– В семьдесят пять тысяч, – недовольно буркнул он.

Я заржал в полный голос. Чарли даже обернулся проверить: как на мое ржание среагировали старые клубные жопы, привыкшие к тишине и благопристойности.

– Ублажаешь свое эго? Память о том, что в дни твоей молодости тебя бы не пустили сюда на порог?

– Ну, и тебя тоже: ты ведь наполовину еврей, – парировал он мгновенно.

И, пользуясь случаем, добавил:

– С этой точки зрения – не так дорого…

Внезапно перед нами возник метрдотель во фраке и белых, как у меня, перчатках. Встав в позу скрипичного ключа, он что-то зашептал Чарли на ухо. Тот согласно кивнул головой.

Я с любопытством оглядывал зал. Дизайн подчеркнуто старомодный. Мебель слишком массивна. Рамы с пейзажами на стенах так же тяжеловесны, как и живопись. Чарли заметил мой взгляд.

– О’кей, оставим все это: у тебя есть какие-то планы?

– Нет, – честно признался я.

– Желания?

Я оживился:

– О, этого в избытке, Чарли…

– Тогда не так страшно, – усмехнулся он. – Поделишься?

– Почему же нет? – пожал я плечами. – Плюнуть на опостылевший университет. Забыть о семье, которой фактически давно не существует. И заняться тем, что профукал.

– Ты что, и впрямь собираешься стать за дирижерский пульт?

Я пожал плечами и театрально вздернул брови:

– Неважно. Просто хочу гореть, а не тлеть. Летать, а не ползать. Выразился ясно?

– Уж куда ясней, – усмехнулся он. – Только ты чего-то недоговариваешь…

– Не придумывай.

Подоспел официант с бутылкой вина и плеснул на донышко бокала. Чарли сосредоточенно зажмурился и втянул глоток. Чуть прополоскав рот, он, немного подождав, кивнул:

– Порядок!.. Какого года?

– Девяносто пятого, – ответил официант учтиво.

Он еще немножко поколдовал с бокалами, полюбовался на них издалека и отошел. Откинувшись на спинке неуклюжего и громоздкого стула, Чарли поскреб лоб:

– Ничего я не придумываю. Просто хочу понять: ты что, собираешься возвратиться туда, в те наши далекие годы?

Мне стало неприятно: он угодил в точку. Я взял со стола свой бокал с вином и слегка звякнул им по его бокалу.

– Чир! [9]

Он кивнул.

Но неприятное ощущение исчезло, когда он проказливо качнул головой и улыбнулся.

– А знаешь, если бы тогда не ты и не твой кларнет, никаким врачом я бы не был. Ведь пока я готовился к экзамену, ты работал за двоих.

Я пренебрежительно махнул рукой. Он подумал о чем-то и, снова улыбнувшись, только на этот раз с грустцой, спросил:

– А Лолу ты вспоминаешь иногда?.. Вот ведь кто тебя любил!

Я слегка растерялся, но тут же взял себя в руки:

– Оставь сантименты для своих дамочек, Чарли, – буркнул я. – Они размягчают слезные железы и вагину, но у мужчин от них не стоит…

Он скривился и был прав: я сморозил пошлость.

– Почему этот гомик пялит на меня глаза? – показал я глазами на борова за соседним столом в оглашенно дорогом костюме и с золотым «Роллексом» на руке.

Надо же мне было как-то выйти из неловкого положения.

– Они здесь не привыкли к вольностям в одежде, – подвигал Чарли донышком бокала по столу. – Его наверняка смутили твой бант и косичка.

Но я уже завелся и чувствовал себя, как шофер гоночной машины, которого захватил острый ветер и виражи риска.

– Ты тоже хорош! Разве ты не крутил с Абби до меня? Что ж не предупредил, что она пресна, как тесто без дрожжей, а эмоциональности в ней – ноль целых и ноль? Еще бы – типичное дитя бюргерского воспитания…