Сельва – густой, непроходимый лес, в котором незнакомые, удивительные деревья растут так плотно, что между ними и не ступить, а всё пространство между их стволами заполнено какими-то кустами, вьюнками, густо переплетено лианами, узловатые ветви увешаны непривычными тяжёлыми плодами – надкусишь один, и твоя мужская сила не иссякнет до самой старости, надкусишь другой – умрёшь на месте в страшных корчах. Чуть видные сквозь заросли, но при этом слышные за десятки метров огромные яркие цветы, кружащие голову своим ароматом. Лес, которую никак нельзя посчитать чем-то неживым, в отличие от чахлых испанских рощиц и поросших кривыми соснами холмов, да, впрочем, и флегматичных перелесков унылой нашей средней полосы. Сельва дышит, движется, кипит жизнью и днём и ночью, неотступно следит за путником тысячами глаз, - паучьих, кошачьих, птичьих...

Сельва это квинтэссенция жизни, в её чаще постоянно появляются на свет миллиарды новых созданий, и миллиарды умирают, пожирая и выпивая соки друг друга, увядая и расцветая, жертвуя собой, взращивая своих детёнышей, испражняясь, черпая свою жизненную энергию в солнце, воздухе, крови и плоти, воде, навозе, чтобы отжив свой срок, удобрить собой жирную, кишащую червями почву и возродиться снова – в других.

Разжаривая на синем газовом пламени ломтики картошки в сметане, я думал о пламени багровом, которым горели костры испанцев на высеченных в сельве для стоянки полянах. Воображал себе рассевшихся в круг у огня конкистадоров, красноватые отсветы на их загорелых, задубевших лицах, обросших густыми чёрными бородами, блики, играющие на выгнутых стальных шлемах. Вот сеньор Васко де Агилар: его я себе отчего-то представлял рыжим, косматым, кряжистым, напористым и способным схватиться за эфес без малейших колебаний. Не знаю, откуда у меня взялся в голове этот образ: до сих Васко де Агилар никак себя не проявил, выступая только в качестве почти безгласного спутника автора заметок.

Брат Хоакин мне виделся высоким, сутулым, бледнолицым, с хищно загнутым ястребиным носом, нездоровыми, насиженными за долгие ночи в монастырской библиотеке кругами под чёрными глазами, почти всегда затянутыми поволокой задумчивости, но иногда вспыхивающими праведной яростью. Серая монашеская ряса, пошитая аскетичными францисканцами из грубой мешковины, верёвка вместо пояса.

Индейских проводников я вообразить себе не мог совсем. Одевались ли они как испанцы, или как майя? Да и как вообще одевались майя?

Самая главная странность выходила с самим автором заметок. Думая о нём, я каждый раз невольно представлял на его месте себя, но только загорелого и подтянутого – точно как ребёнок, читающий книгу про какого-нибудь Зверобоя или Чингачгука. Поймав себя на этой мысли раз, я испытал смешанное чувство – что-то между лёгким стыдом и озорством, словно тайком играл в игрушки, неположенные мне уже по возрасту, но всё ещё приносящие по-детски яркую радость.

Я собрал со сковороды остававшийся там сырно-сметанный соус куском хлеба и отправил в рот. Сейчас было бы очень правильно помыть за собой посуду, но вот незадача – горн уже трубил общий сбор, задерживаться и отставать от отряда было никак нельзя.

«Что по прошествии трёх недель, которые мы находились в пути, наш отряд преодолел не менее тридцати лиг. И что последнее селение индейцев, которые мы видели, было то самое, где удалось выменять лепёшки и муку, называвшееся Хочоб (Hochob), а после него мы опять вступили в сельву, и дорога началась весьма трудная.

Что с продовольствием становилось всё хуже, и солдаты снова стали роптать. И что некоторые говорили, что проводники хотят завести нас глубоко в лес, где наш отряд ждёт засада, и где кони не помогут нам выиграть сражение против индейцев. И что вспомнили пропавших товарищей, и некоторые стали говорить, что те были истреблены в такой засаде, а не ушли обратно к Мани; и что только я, сеньор Васко де Агилар и брат Хоакин Герреро изо всех испанцев знали, что проводники не предавали нас, а произошло нечто другое, чего нам не дано уразуметь, и к чему приложена рука Сатаны.

Что (я) много размышлял о том, что произошло и искал этому объяснения, и также спрашивал у товарища моего Васко де Агилара и брата Хоакина, как они могут объяснить это. О том, что индейцы на Юкатане и в других частях этой земли приносят людей в жертву, разрубая им грудь и вырывая сердце, я слышал ещё до того, и сам видел в одной из деревень, как видел и жертвенные камни на вершинах некоторых храмов в городе (Чичиница?
– Chichiniza), куда мне случалось приезжать по поручениям.

Однако если оставленные с Херонимо Нуньесом де Бальбоа попали в засаду, устроенную индейцами, то куда исчезли сами, и почему мы нашли только тело проводника Гаспара Чу, но не тела солдат, и не конские трупы, и не брошенные подводы? Или же солдат обуяло безумие и они, подобно индейцам, принесли Гаспара Чу в жертву их идолам, после чего скрылись и ливень смыл их следы?

Что и в тот день, и в следующий, и в несколько других дней (я) молился совместно с братом Хоакином о спасении душ (сгинувших?) товарищей, и так пока не случились новые события, которые заставили меня позабыть об их судьбе и о многом другом.

Что вскоре и я, и сеньор Васко де Агилар стали терять терпение и спросили у Хуана Начи Кокома и Эрнана Гонсалеса, долго ли ещё идти, и почему надлежит идти через сельву, и отчего тот город с храмами, о котором говорил мне брат Диего де Ланда, расположен в такой (глуши?) и в отдалении ото всех основных старинных городов, которые, как известно, лежат к северо-востоку и северо-западу от Мани.

Что Хуан Начи Коком вначале не хотел говорить, но потом всё же рассказал, что на юге, в нескольких лигах от того места, где остановились на привал, начинаются запретные земли майя, и на них якобы и располагаются заброшенные города с храмами, которые нам надлежит отыскать. И что для индейца уже одно то - (святотатство?), что он вступает на эти земли с нечестными побуждениями; но что он, Хуан Начи Коком, крещён и верит единственно в Иисуса Христа и Пресвятую Деву, и не боится возмездия индейских идолов; и что на это он получил благословение его духовного отца, настоятеля Диего де Ланды; и что он пойдёт с нами до конца, чтобы ни случилось. И что при этом он дрожал, словно его била лихорадка, и плакал как ребёнок».