Но я уже знаю ответ. Контракт с американцами был подписан только в понедельник вечером. Его копия, отправленная по факсу, попала в «Трипл фудз» только в девять вечера в понедельник по лондонскому времени. И будь честной, Трикси: даже если бы Джимми Монро позвонил в понедельник, ты бы не смогла с ним встретиться. Ты была слишком занята извращенцами и женским бельем.

Бладхаунд просматривает бумаги и поворачивается ко мне.

— Я не понимаю. Это готовая сделка. Причем не одна. Все честно. Почему ты отдаешь ее мне?

— Потому что у меня не хватит времени ее заключить. Слишком поздно. Ее не успеют утвердить до пятницы, а Джим не склонен давать мне послабление. Бери, бери. Пусть она достанется тебе. А на премию обновишь свой гардероб. Ну, пожалуйста. — Я делаю ударение на этом последнем слове.

— Но, Трикси, — Бладхаунд не отстает. Он вообще настойчив, надо отдать ему должное. Видимо, он и Джулии так добился. Уговаривал, пока она не сдалась. — Разве такая сделка не стоит отсрочки?

— Слушай. — Я чертовски устала от всей этой трепотни. Возьми сделку, Бладхаунд, и заткнись наконец. — Отдел кредитов никак не успеет одобрить ее до пятницы. Я не нашла торговых агентов, не выработала структуру и не собрала документацию. На это требуется три дня. У меня просто нет выхода.

— Но, — продолжает настаивать он. Джулия, должно быть, от него без ума. Он как собака с мозговой костью: вгрызается, вгрызается, вгрызается, пока не высосет весь мозг до последней капли. — Какого рода структуру ты планировала использовать? У тебя наверняка были какие-то идеи?

— Конечно, — отвечаю я, — у меня были идеи. Я все продумала еще в такси. Я собиралась работать с фунтами и привлекать местных инвесторов, которые знают эту компанию и любят ее продукцию. А потом перевести фунты в доллары. Проще простого. Если взглянуть на ситуацию на рынках… — Нажимаю несколько кнопок, выводя на экран графики и диаграммы. — Я предполагала, что компании следует сделать заем следующим образом… — Я демонстрирую еще несколько графиков. — А теперь, Бладхаунд, прошу меня извинить. Мне нужно позвонить кое-каким своим знакомым и сказать им «до свидания».

Я отворачиваюсь и сижу, уставясь в стол. По щекам медленно текут слезы. Слезы разочарования. Или злости. Как я могла быть такой дурой? Зачем тешила себя призрачными надеждами? Мне давно уже следовало понять, что об этой работе можно забыть.

Вчера я целый день, как автомат, обзванивала агентов по найму и разных знакомых, которые могли что-то знать о вакансиях. О работе для человека, который утратил карьеру и теперь готов на все, чтобы вернуть ее назад. Все, как один, были со мной неизменно вежливы, но все, как один, уже знали омоем провале. В Сити слухи расходятся быстро — от улицы к улице, из банка в банк. Так, водном банке мне сообщили, что не могут меня принять, поскольку у них существует правило не употреблять спиртного во время ланча, а я известна как человек, это правило злостно нарушающий. В другом сообщили, что я, оказывается, спала с Джимом и сам управляющий застал нас в самом что ни на есть двусмысленном положении. Не знаю даже, что меня больше возмутило: такое пятно на моей репутации или такое предположение относительно моего вкуса. Я имею в виду Джима.

Я очень люблю всяческие китайские вещи, особенно эти короткие жакетики, которые были в моде несколько лет назад, но я ненавижу сплетни. То, как ловко искажаются любые факты, странное убеждение — как моих сослуживцев, так и коллег из других банков, — что они знают буквально все, в том числе и обо мне, и о причинах моего провала. Разумеется, каждый воспринимает события в меру своей испорченности, но передавать все эти слухи и сплетни — это просто-напросто мерзко.

Утром пришла Лили, чтобы достойно проводить меня. Мы убили кучу времени, исследуя мой гардероб и выбирая подходящий наряд — нечто такое, что показывало бы: может, и уволена, но не повержена. Но вот подойти к дверям помахать мне на прощание — на это ее уже не хватило.

Джулия прислала цветы и записку. С советом не вешать носа и с предложением вечером выпить шампанского. Я уходила на работу в начале седьмого, но она ухитрилась успеть. Я была твердо намерена явиться на работу пораньше и предстать перед Джимом на утреннем собрании.

От Ларри и Джимми вестей не было, но, вероятно, они знают, что произошло. Бладхаунд наверняка им сообщил, коль скоро он теперь с ними работает. Да и, зная Лили, могу предположить, что она вряд ли хоть на минуту закрыла рот за последние тридцать шесть часов. Я рассказала ей, что заключила сделку (не уточняя, с кем именно), но уже не успеваю получить официальное подтверждение. Бедный Ларри. Похоже, мне надо бы купить ему затычки для ушей в качестве свадебного подарка.

Я вхожу в банк в шесть тридцать, мило улыбаюсь охранникам. Они встревоженно глядят на меня. Само собой, они тоже в курсе. Надо думать, они уже наготове и только ждут сигнала, чтобы вторгнуться в офис и препроводить приговоренных на выход вместе со всеми вещичками.

Бладхаунд через силу улыбается мне, а я усаживаюсь за стол и принимаюсь выдвигать ящики, вынимая свое имущество. Обнаружив нашу с Сэмом фотографию — тех дней, когда мы еще были счастливы, — я машинально перевожу взгляд на его стол. Сэма нет на месте, но стол его украшен яркими лентами и мишурой. Неужели он соблазнил группу поддержки?

Впрочем, сегодня моя последняя акция демонстративного протеста, адресованная Джиму, совершенно бесполезна. Джим не пришел на утреннее собрание — очевидно, уехал на очередные переговоры с какими-нибудь новыми клиентами, — и председательствует Киаран, так что мое раннее появление может оказаться кстати. Он, не осмеливаясь взглянуть мне в глаза, пытается узнать мое мнение о положении на рынках на будущей неделе, и я отвечаю, что рынки проживут и без меня.

Мы с Бладхаундом выпиваем по последней чашечке кофе, и не успела я выпить последнюю каплю, как приходит Джимова секретарша Мэри и просит меня проследовать к Джиму. Я поднимаюсь на ноги, прошу Бладхаунда присмотреть за моими вещами — дабы охрана их не повыкидывала. Он клятвенно обещает, что мое имущество останется в целости и сохранности.