И Адельгейда воспользовалась случаем, прошипела на Заубуша:

– Дьявол!

Тот пренебрежительно поморщился, небрежно заковыляв на своей деревяшке чуть не впереди императора, но умолк, не огрызался больше: очень хорошо знал нрав Генриха и почувствовал, что раздражать императора сегодня не стоит. Нужно переждать – вот и все. Император не способен на чем-нибудь сосредоточиться. Он подчинен своей изменчивости, быстрой смене настроений и мыслей.

Они пришли в монастырскую трапезную.

На столах – тяжелые серебряные блюда, золотая посуда для питья.

Копченые гуси, жаркое с хреном, каплуны в чесночном рассоле, перепелки, голуби, увенчанные маленькими коронами, лебеди, которых зажаривают целиком, теплое пиво, меды-вина, что будут литься, как вода на мельничные колеса. Вот сядет император за такой стол и забудет обо всем на свете.

Лишь о власти не забудет. Потому как все – в обладании властью, все прах, кроме власти, безграничной власти, она единственная придает смысл жизни, она оправдание жизни, ее праздник, ее восторг!

И словно в подтверждение мыслей Заубуша, Генрих, садясь после короткой молитвы епископа за стол между Евпраксией и Адельгейдой, сказал тихо, неизвестно к кому обращаясь:

– Я уже тридцать лет император!

С малых лет утопал он в море человеческой ненадежности и неустойчивости. Хотя родился императором и короновался уже шестилетним (случай редкостный даже и по тем смутным временам), тяготел над ним страх затеряться в безбрежности государства и неисчислимости люда. Жизнь его, с детства несамостоятельная, грозно указывала на такую возможность, и он, повзрослев, начал лихорадочно искать собственных способов возвышения над толпой, над землями вассалов, над всей империей, ибо все, с чем доныне сталкивался, казалось шатким, неверным и слишком условным.

Не мог забыть, как на пышных ловах, устроенных архиепископом Адальбертом, Генрихов белый конь испугался зверя и понес прямо на всадников, что нагоняли кабанов со стороны. Генрих не удержался в седле, свалился на землю беспомощно и неуклюже, упал под копыта разгоряченных гоном коней; всадники ничего не могли поделать с разъяренными животными, и кони, не разбирая, кто император, кто простой человек, промчались над поверженным Генрихом, и громадные копыта поднимались и опускались над ним, падало небо, он проваливался в смерть, он мог быть растоптан десять и сто раз, уничтожен без следа, превращен в расплющенную лепешку окровавленного мяса. Но случилось так, что лишь два или три раза его задело копытом, порвало одежду, поцарапало бок – и все. Адальберт возблагодарил бога за чудо, император хмуро подумал о той неуловимой грани, которая только что отделяла его от смерти.

В другой раз с ним приключилось нечто такое, о чем он никому не рассказывал, потому что было в том больше позора, чем опасности.

Приключилось в пору, которую клирик Бруно, стремившийся к точности выражений, определяет так: "Когда Генрих, подобно невзнузданному коню, пустился что было духу по дороге разврата". Женатый уже в шестнадцатилетнем возрасте на Берте Савойской, "благородной и прекрасной", как назвал ее все тот же Бруно, Генрих заводил любовниц и наложниц по всей империи. Ежели узнавал он, что у кого-либо есть молодая и красивая дочь или жена, то, в случае неудачи с прельщением, велел "брать силой". У Генриха была привычка ночью в сопровождении одного или двух верных подручных отправляться на "охоту". И вот однажды его подстерегли лесные люди. Приятели божьи и недруги всему миру. Не знали, кто он, куда направляется, зачем и почему. Не знали и не хотели знать. Выскочили из-за темных деревьев, темные и неуловимые, все одинаковые, как муравьи, зароились, засуетились, завертелись, в мгновение ока стащили с коней императора и его ослабшего спутника, который даже меча не успел обнажить, сорвали с обоих оружие, украшения, одежду. Тот дурень наконец пробормотал, что люди эти будут тяжко наказаны, потому что перед ними сам император.

Как раз в тот миг какой-то бродяга стаскивал с Генриха золотую цепь.

Бродяга захохотал, изрыгая прямо в лицо императору кислый дух:

– Го-го! А вот теперь я буду им! У кого золотая цепь, тот император!

Генрих щедро обещал им наказания тяжелейшие. Варить в котлах на медленном огне. Зашить в узкие мешки и живьем подвесить коптиться, развешать на ветвях вниз головами. Над ним откровенно смеялись. Ибо что для них какой-то император? Они – зеленые братья – среди зеленых лесов, под зелеными ветрами!

Однако Генрих слов на ветер не бросал. Он не успокоился до тех пор, пока не переловили всех грабителей. С веревками на шеях, они увидели его снова, в золоте, окруженного пышной свитой, железными рыцарями, пешими щитоносцами, увидели и немало удивились:

– Смотри-ка. И впрямь император!

Еще был случай, на Лобе. После охоты в землях маркграфа Мейссенского императору захотелось переправиться через реку. Приготовили лодки, устлали их коврами, украсили, как надлежит; на одни посадили вооруженную свиту, на другие – императорских шпильманов для веселенья гостей; Генрих должен был плыть в лодке вместе с маркграфом, Заубушем, двумя баронами.

Приготовление было вроде бы и не мешкотным, потому что удовлетворялось желание самого императора, но и не настолько быстрым, чтобы о нем каким-то странным образом не смогли узнать на противоположном берегу реки.

Множество народу высыпало на зеленый берег, забрело в воду, нетерпеливо ожидая лодок, размахивая на радостях кто оружием, кто цветами, кто еще чем-то.

Но то, что издалека выглядело радостной приветливостью, обернулось на самом деле злой враждебностью. В воде и на берегу столпились какие-то мрачные оборванцы с кричащими мордами, когда лодки стали подплывать ближе, эти негодяи стали подхватывать их длинными крючьями. Лодку, которая вырывалась вперед других, тащили на мелководье и тяжеленными топорами прорубали дно. Ревели: