В полном замешательстве юноша поднял глаза, недоумевая, что заставило его произнести это слово. Как он мог признаться в любви к неживой женщине, к существу, возрождённому из мёртвых, к творению магии колдуна, его заклятого врага? Брахт уставился на него, не веря. Лицо Кати было загадочным, обеспокоенным. Очен смотрел на него спокойно, даже с некоторым одобрением, а в глазах Ценнайры светилась надежда. Он с несчастным видом кивнул и опять повторил:

— Да.

— Это безумие, — зарычал Брахт. — Ты околдован.

— А я думаю, он видит суть, — заявил Очен.

— Какую суть? — Брахт резко рубанул ладонью воздуx. — Суть в том, что сердце её у Аномиуса.

— Нет! — воскликнула Ценнайра, приободрённая ответом Каландрилла. Неприкрытая враждебность Брахта каким-то странным образом придала ей сил: если они хотят правду, то она расскажет им всю правду без утайки — Сердце моё хранится в шкатулке, которую Аномиус сам сделал в Нхур-Джабале. А сейчас он вместе с колдунами тирана дерётся против Сафомана эк'Хеннема. Они заковали его в колдовские цепи, и он вынужден служить тирану. Пока он не может бросить своего хозяина.

— Тогда почему ты ему служишь?

Катя говорила спокойно, но сдерживала себя с явным трудом. Ценнайра почувствовала её презрение и подозрение. Она вздохнула и сказала:

— Боюсь, я ему уже не служу. Сейчас, когда вы знаете обо мне все, я мало чем могу ему пригодиться. Если он узнает, что вы все знаете, он меня уничтожит.

Каландрилл застонал.

— Нет! — Обхватив низко опущенную голову руками, он раскачивался из стороны в сторону.

Катя кивнула и спросила:

— Но до сих пор, до того, как ты нам все рассказала, ты подчинялась ему. А как ты сама утверждаешь, сердце твоё — в Нхур-Джабале. И я спрашиваю тебя ещё раз: почему?

Ценнайра посмотрела в серые глаза: несмотря на осуждение и угрозу, в них было желание услышать все до конца, прежде чем вынести вердикт.

— Я жива только благодаря колдовству Аномиуса, — пояснила она. — Стоит ему возложить руки на шкатулку, как от меня ничего не останется. А он хвастает, что очень скоро освободится от колдовских оков и тогда сможет вернуться в Нхур-Джабаль. Как бы то ни было он вернётся туда с окончанием войны.

— Он хвастает? — резким голосом прервал её Брахт. — Ты с ним общаешься?

— Он дал мне заколдованное зеркало, — сообщила Ценнайра. — Благодаря ему я могу с ним говорить.

— Ахрд! — Керниец вскочил на ноги и подошёл к лошадям. Покопавшись в её мешке, он вытащил обёрнутое в тряпки зеркало и вернулся к костру, держа его так словно в руках у него была змея. — Оно?

— Да. — Ценнайра опустила голову, вдыхая отвращение, смешанное с ужасом, исходившее от кернийца. — Но ты не бойся. Оно становится волшебным, только когда я произнесу магические формулы, коим обучил меня Аномиус. Оно не может причинить вам вреда, Аномиус не видит и не слышит вас.

— Ценнайра говорит истину, — пробормотал Очен. — Это просто зеркало, пока она не произнесёт заклятия.

Брахт с задумчивым лицом положил зеркало на землю. Затем, посмотрев сначала на Очена, потом на Ценнайру, спросил:

— А если я его разобью, что тогда?

— Тогда, скорее всего, Аномиус поймёт, что разоблачён, — сказал Очен.

— Зато он не будет знать, чем мы занимаемся и куда идём, — заявил Брахт. С волчьей улыбкой он вытащил из ножен кортик, взял его за кончик клинка и поднял для удара.

— Стой! — Очен схватил Брахта за руку; накрашенные ногти переливались золотом в свете костра, глаза буравили Брахта, и тот заколебался и нахмурился.

— Почему? Ты же называешь себя нашим союзником. Зачем оставлять ей средство связи со своим хозяином?

— А ты подумай, — проговорил Очен. — Как только Аномиус поймёт, что его посыльный разоблачён, Ценнайра потеряет для него всю ценность. И что тогда?

Старец повернулся к Ценнайре с вопросом на морщинистом лице. Она пожала плечами и сказала:

— Скорее всего, он меня уничтожит. Он не прощает ошибок.

Брахт хищно рассмеялся и вновь поднял кортик.

— Нет! — в отчаянии выкрикнул Каландрилл.

— Нет? — с удивлением посмотрел на него Брахт. — Ты говоришь нет? Ты не хочешь лишить Аномиуса глаз?

— Разбей зеркало — и он уничтожит Ценнайру.

Каландрилл закрыл глаза, откинув голову назад. «Дера подскажи, что делать? Это полное безумие».

— И очень хорошо, — сказал Брахт.

Каландрилл открыл глаза, он был опустошён: внутри у него не осталось ничего, кроме бездны боли и сомнений и во всей этой неразберихе он был уверен только в одном.