Когда я вышла замуж за лорда Винтера и ждала рождения его ребенка вдали от шумного Лондона в одном из поместий, я с интересом общалась там со старым Вильямом – слугой, который вырастил еще отца моего мужа. Старик оказался пуританином и охотно рассказывал о своей религии. Поскольку пуритане потихоньку становились силой, с которой считались, я постаралась запомнить все, что он говорил, и, к радости Вильяма, охотно учила их молитвы и псалмы. Отличный был человек Вильям, надеюсь ему хорошо в его суровом пуританском раю.

Я приступила к молитве.

Когда-то давным-давно затверженные слова неожиданно гладко слетали с губ, словно я повторяла их вчера.

Солдаты принесли стол, Фельтон, снова застегнутый на всё пуговицы от подошв до макушки, невозмутимо наблюдал за их действиями. Но мешать мне не стал. Охрана чутко уловила этот нюанс и принялась двигаться тихо, чуть ли не на цыпочках, чтобы топот меня не отвлекал. Затем все они вышли.

Я прочитала молитвы до конца и принялась за еду. Вино теперь пить не стоит, жажду придется утолять водой. Это и к лучшему, голова должна быть ясной, я балансирую над пропастью.

Через час солдаты пришли за столом.

Фельтона с ними не было. Значит, он растерян, сбит с толку и боится лишний раз меня видеть. Замечательно.

За окном шумел прибой, то рокотал, то мурлыкал. Я стояла у окна, смотрела на море и слушала его всей душой. Сквозь решетку проникал соленый запах свободы.

Слушать прибой можно было бесконечно, но пора было огласить своды замка другой музыкой, не столь благозвучной, но необходимой.

В комнате зазвучал излюбленный пуританами псалом, весьма неуклюжий и очень напыщенный, как и положено таким вещам:

Сложно вложить душу в эти слова, но я очень старалась. Часовой у двери замер, а затем бухнул прикладом в дверь и завопил:

– Да замолчите, сударыня! Ваша песня наводит тоску, как заупокойное пение, и если, кроме приятности находиться в этом гарнизоне придется еще слушать подобные вещи, то будет уже совсем невмоготу!

Его можно было понять. Протестантский псалом вгонит в тоскливое состояние и самого отъявленного жизнелюбца. Но я ведь пою ради спасения своей жизни, а не удовольствия караульного.

– Молчать! – рявкнул кто-то на него, избавив меня от ответа часовому. – Чего Вы суетесь не в свое дело, наглец? Разве Вам было приказано мешать петь этой женщине? Нет, Вам велели ее стеречь и стрелять, если она затеет побег. Стерегите ее; если она надумает бежать, убейте ее, но не отступайте от данного Вам приказа!

Значит, Фельтон здесь. Ну что же, продолжаем пение.

Почему у пуритан слово «скорбь» относится к нежно любимым? Надеюсь, Фельтон рыдает где-нибудь в уголочке, пораженный божественной красотой священных строк.

Господи, если бы люди почаще слушали шум океана, они бы поняли, что все нужные слова он говорит сам.

К сожалению, это еще не конец псалма. Мучаем часового дальше.

Дверь резко распахнулась, на пороге возник Фельтон, весь белый, с горящим взором.

– Зачем Вы так поете? – вопросил он срывающимся тенорком. – И таким голосом?

– Простите, – чопорно ответила я ему. – Я забыла, что мои песнопения неуместны в этом доме. Я, может быть, оскорбила Ваше религиозное чувство, но клянусь Вам, это было сделано без умысла! Простите мою вину, которая, быть может, и велика, но, право же, неумышленна…

И если в этот миг я выглядела не как святая мученица, значит, всю предыдущую жизнь я прожила впустую.

– Да, да… – сбивчиво сказал лейтенант. – Да, Вы смущаете, Вы волнуете людей, живущих в замке.

Боюсь, он действительно всплакнул где-то в сторонке.

– Я не буду больше петь, – кротко опустила я ресницы.

– Нет, нет, сударыня, – испугался Фельтон, – только пойте тише, в особенности ночью.

Опустив голову, он почти выбежал из комнаты. Я услышала, как за дверью часовой сказал: