— Значит, не смог расколоть Принцессу…

— А ты смог?! — взвился Ковбой-Трофим. — Ты никогда раньше не спорил, выполняя мои распоряжения… и у нас потому никогда не было проблем… Какого черта поташил ее в Третьяковку, придурок?! Уж лучше б в Консерваторию, если рассчитывал на могучую силу искусства… Помнишь, как пестрил нагло в кабаке загородном с Лопухиной, со мной…, как все запреты мои порушил и колоться стал, как фраер последний, что накопил на паровоз…

— Не по кайфу шуршишь, Глебушка… Не по кайфу… Она ведь почти царских кровей…, не чета нам… и говорит, и делает лишь то, что считает нужным и правильным, хоть выучили мы ее и втянули в дела пакостные…

—

Знаешь, сказала что в музее про меня? «Не может человек так прекрасно разбирающийся в живописи и так глубоко и пронзительно мыслящий быть мерзавцем…». Стало быть может… и значится в четверг тогда…

Спиркин встал легко и свободно с кресла, не касаясь колен руками, словно не было жуткой боли в пояснице и малом тазу, демонстрируя молодость и силу, склонился к продолжавшей тлеть на ковре сигаре, поднял и бросил в камин, и собрался, не оборачиваясь двинуться к выходу, чтоб поскорее усесться в любимый вседорожник и вдохнуть глубоко успокаивающие запахи дорогой кожи…, но повернулся медленно к учителю и произнес:

— А может, кабан этот дикий, Глебушка, знал зверинным чутьем своим про задуманное тобой и помешать хотел…, а не смог…

— Здравствуйте, Митенька! — нервно сказал доктор Спиркин, входя в кабинет заведующего Виварием, привычно неудивляясь пьяному коллеге, что держа в руке стакан с мутным спиртом, тупо смотрел на шахматы перед собой.

— Ключи от подвала, пожалуйста! — Спиркин протянул руку, а Митя вдруг увидал шахматы и обрадованно задумался над ними…

— Дмитрий Федорович! — Спиркин тянул его из-за стола, ожесточаясь.

…Положив ключи в карман, он вынул деньги, протянул Мите: — До Универсама на Соколе вам ходу, — бросил быстрый изучающий взгляд на шахматы, — пятнадцать минут. Купите себе нормальные выпивку и еду…, и возвращайтесь побыстрей, чтоб не замерзнуть. — Он посмотрел в темное окно на невидимые деревья и добавил: — Холодно сегодня… Минусовая температура… — И вышел.

Помешкав недолго и кое-как одевшись Митя тоже двинул к выходу, стараясь удержать в голове постоянно растворяющуюся мысль про деньги на нормальную выпивку… Еда его давно не интересовала…

Выйдя и обогнув Виварий он двинулся к Универсаму через парк и вскоре повстречал возвращавшегося в Цех Марка Рывкина, что на минуту притормозил возле фонтана с медной Нюрой, удивленно поглядевшей на него, когда приложился к горлышку бутылки… Митя тоже отпил и взял его с собой в поход к Универсаму…

А когда возвращались обратно, увидали умирающего Фрэта, лежащего на боку в свете уличного фонаря, и маленький и толстый, с театральным пафосом и хорошо артикулируя, прокричал:

— Гляди-ты! Дишит поганец… Порода какая странная… Дорогая, наверно… — и достал сморщенный от холода пенис, похожий на карандаш и стал шумно мочиться…

— Здесь тебе будет хорошо, Принцесса, — сказал доктор Спиркин и сел в ободранное кресло, глядя, как его молодцы, сняв с головы Лопухиной глухую наволочку, выкрашенную кем-то в черный цвет, старательно прикрепляют к лодыжке наручник, соединенный длинной цепью с металлической скобой, вбитой глубоко в стену…

— Мне холодно. — Лопухина переступала босыми ногами на цементном полу, выбирая место, где почище, и куталась в темно-синий, почти черный махровый купальный халат с эмблемой Nike на спине.

— Принесите мое пальто из машины, — поросил молодцов Анатолий Борисыч и, глядя кому-то из них в след, спохватился вдруг и сказал раздраженно: — Нет! Мое нельзя…Султан! Оставь ей куртку свою, только документы вынь…, и снимите наручник с лодыжки, гестаповцы чертовы! Не выберется она отсюда, как ни старайся…

Он трудно повернулся и посмотрел на молодую женщину, и спросил, как спрашивают у священника или Господа Бога самого:

— Знаешь ведь, зачем тебя сюда привезли? Знаешь… Может и не так велика твоя вина перед законом и обществом, но если власть суд над тобой затеет, позора не обобраться нам всем, кто втянул тебя в этот бизнес смертельный и страшный, как на войне…, и полетят головы одна за одной, хоть его-то наверняка уцелеет, потому как забрался высоко… даже слишком, где царят вседозволенность и безнаказанность, и стал национальным героем… или достоянием нации… Не разбираюсь в этих тонкостях… Почему не кричишь, не зовешь на помощь? Неужто не страшно? А у меня мороз по коже, когда гляжу на тебя…

Спиркин посмотрел на часы, подошел к батарее отопления, потрогал рукой, оглянулся на непонимающе застывшых молодцов с радиотелефонами в ушах и добавил:

— Пятница уже… твой доклад вторым в повестке стоит сегодня утром. Похоже, не состоится… Мы тебя оставим здесь пока, Принцесса… Не горюй…

Он потоптался вокруг, не пытаясь скрыть неловкость ни от нее, ни от молодцов, и первым шагнул к двери…

— Доброе утро, господин Волошин! — Станислава в дорогом вечернем темном платье, сшитом в Америке: кусок короткой ткани странной фактуры и формы на бретельках, что привез ей в подарок Авраам, сидела на неудобном стуле для гостей в кабинете Лопухиной, держа на коленях халат, и смотрела то на следователя, на на голого упитанного мальчика на часах, умело иммитирующих старину, навечно оседлавшего раскачивающийся маятник. — Доктор Борщев болеет после вчерошнего, мистер Оброхэм Стивенсон, что прилетел, русского совсем не зноет, Фрэт, который бигль… хоть и говорит невесть что…и чуть не помер вчора, стороясь спости Леноанну неведомо откуда… — собока всеж-токи…, остолась я одна…