Изабо стояла у стола с ложкой, с которой стекала каша. У ее ног валялась разбитая миска. Бронвин подпрыгивала в своем стульчике, тоже старательно разбрасывая кашу, а Ишбель, закрыв лицо ладонями, горько рыдала.

– Это бесполезно, – твердила она. – Он никогда не научится снова вести себя, как человек! Только посмотри на него.

Изабо не обратила на нее внимания.

– Нет, дайаден , я не позволю тебе есть на четвереньках, как животное, – сказала она ласково, но твердо. – Я знаю, что ты проголодался, но ты должен снова научиться вести себя, как человек. Смотри, как я это делаю.

Она уселась за стол в тот самый миг, когда каша с ложки Бронвин угодила ей прямо в лицо.

– Хватит, Бронвин! – рассердилась она. – Это не игра. Если мой отец не помнит, как себя вести, это еще не значит, что и ты тоже можешь вытворять все, что угодно! – Она вытерла лицо и глубоко вздохнула, пытаясь взять себя в руки. – А теперь смотри, дайаден.

Изабо медленно начала есть из своей миски, подчеркивая каждое движение. Ее отец заржал, тряхнул головой и поскакал по комнате, уткнувшись носом в лужу овсянки, разлитой по полу.

– Это бесполезно, – снова сказала Ишбель. Ее лицо было влажным от слез. – Он слишком долго был конем. Он никогда больше не будет человеком.

– Нет, будет! – рассердилась Изабо. Она снова поднялась и встала на колени рядом с Хан’гарадом, издав ободряющее ржание, когда он шарахнулся от ее руки. Она ласково заставила его встать. – Попытайся запомнить, дайаден.

Он встал, слегка покачиваясь. Его зрачки так расширились от страха и смятения, что глаза из голубых стали почти черными. Она уговорила его сделать один шажок, потом еще один, но на этом его мужество иссякло, и он упал на колени. Ишбель снова закрыла лицо руками, зарыдав, и Изабо раздраженно обернулась к ней.

– Мама, почему бы тебе не подойти и не помочь мне? Подойди и покажи ему, как это делается.

– Я не могу видеть его таким, – причитала Ишбель.

– Что толку лить слезы? – вспылила Изабо. – Он так долго был конем, что просто не помнит, как люди ходят. Мы должны снова научить его этому.

Ишбель вытерла лицо платком и подошла к Хан’гараду, пытаясь помочь ему подняться. Они вместе помогли ему перейти комнату. Он закусил губу, плечи сгорбились.

– Выпрямись, дайаден! – Изабо взяла его за плечи и распрямила их. – Помни, что ты Шрамолицый Воин и должен ходить гордо!

Казалось, впервые за все время ее слова проникли в его затуманенный разум, и он выпрямился, откинув со лба волосы, и пошел, как человек.

– Хорошо, хорошо! – закричала Изабо, а Бронвин захлопала в ладоши. Изабо подвела его к столу и помогла сесть, вложив в руку ложку. Она выпала у него из пальцев, и Изабо снова вложила ее. На этот раз ему удалось кое-как удержать ее, и она передала ему свою миску с кашей, уже остывшей и загустевшей. Придерживая его пальцы своими, она попыталась зачерпнуть каши, но у него ничего не выходило. В конце концов он раздраженно отшвырнул ложку и, схватив пригоршню каши, отправил ее в рот, проглотив прежде, чем Изабо успела остановить его.

Когда она снова попыталась заставить его взять ложку, он в ярости вскочил, перевернув свой стул, но споткнулся и рухнул на колени. Так он и стоял, что-то бурча от досады.

Ишбель присела рядом с ним, погладила его волосы и сказала:

– Ничего страшного, милый, ничего страшного.

Изабо склонилась над ним и снова потянула его на ноги.

– Попытайся еще раз, дайаден !

– Ты что, не видишь, что он не может этого сделать? Оставь его в покое!

– Если я оставлю его в покое, он останется таким навсегда. – Изабо раздраженно напустилась на мать. – Может, тебя устраивает муж, который тычется лицом в миску, чтобы поесть, и бегает на четвереньках, как животное, но меня не устраивает такой отец! Я хочу, чтобы у меня был нормальный отец.

Хан’гарад попытался что-то сказать, но его рот только кривился, издавая вместо слов какое-то сдавленное ржание. Одна рука поползла вверх, остановившись на груди.

Изабо изумленно застыла, потом медленно, четкими жестами Хан’кобанов сказала:

– Постарайся, отец, постарайся. Я клянусь, мы снова научим тебя быть человеком, но ты должен стараться.

– Я человек! – ответил он выразительным жестом.

У Изабо загорелись глаза, поскольку ей никогда раньше не приходило в голову поговорить с ним на его родном языке. Обозвав себя тупицей, она улыбнулась и протянула ему руку, и он снова с трудом поднялся на ноги.

Утро уже перешло в день, когда Изабо, наконец, удалось уговорить отца съесть немного каши при помощи ложки, неуклюже зажатой в его большой руке. Это очень напомнило ей Бронвин в младенчестве, и она с улыбкой взглянула на девочку. Малышка немедленно оторвалась от своих игрушек, улыбнувшись в ответ. Изабо наклонилась и взъерошила ей волосы, прямые и блестящие, точно черная шелковая занавеска, с серебристо-белой прядью слева надо лбом.

– Хочу купаться! – потребовала девочка. – Когда мы будем купаться?