Роза с живостью подошла к солдату и спросила:

— Неужели в самом деле Августина заболела холерой?

— Не знаю… не думаю… во всяком случае, это вас не касается.

— Дагобер, ты хочешь скрыть от нас несчастье, — заметила Бланш. — Я помню, ты давеча смутился, когда говорил с нами об Августине.

— Если она больна, мы не можем ее покинуть: она сочувствовала нашей печали, и мы не можем ее оставить одну в страдании.

— Пойдем к ней, сестра… пойдем в ее комнату, — сказала Бланш, приближаясь к дверям, у которых стоял Роден, со вниманием наблюдавший за этой сценой.

— Вы отсюда не выйдете! — строго сказал сестрам солдат.

— Дагобер, — твердо возразила Бланш, — речь идет о священном долге, и не исполнить его будет низостью.

— А я говорю, что вы отсюда не выйдете! — повторял солдат, с нетерпением топнув ногой.

— Друг мой, — не менее решительно заявила девушка. — Наш отец, расставаясь с нами, дал пример, как надо исполнять свой долг; он не простит нам, если мы забудем урок!

— Как? — закричал вне себя Дагобер, бросаясь к сестрам, чтобы не допустить им уйти. — Вы воображаете, что я во имя какого-то долга пущу вас к холерной больной? Ваш долг — жить, и жить на радость отца… и на мою… Ни слова больше об этом безумии!

— Не может быть никакой опасности навестить Августину в ее комнате! — сказала Роза.

— А если бы даже опасность и была, — прибавила Бланш, — то мы не можем колебаться. Будь добр, Дагобер, пропусти нас.

В это время по лицу внимательно прислушивавшегося Родена промелькнуло выражение зловещей радости; он вздрогнул, и глаза его загорелись мрачным огнем.

— Дагобер, не отказывай нам, — сказала Бланш. — Ведь ты сделал бы для нас то, что мы хотим сделать для другой; в чем же тебе упрекать нас?

Дагобер, заслонявший до тех пор дверь, вдруг отступил и довольно спокойно сказал:

— Я старый безумец!.. Идите… идите… и если вы найдете госпожу Августину у себя, можете там и остаться.

Изумленные словами и тоном Дагобера, сестры остались на месте в нерешительности.

— Но если ее нет здесь… то где же она? — спросила Роза.

— Так я вам и скажу, когда вы так взволнованы.

— Она умерла! — воскликнула Роза, побледнев.

— Да нет же, нет! — успокаивал их солдат. — Клянусь вашим отцом… что нет… Но при первом же приступе болезни она попросила, чтобы ее увезли отсюда… так как боялась заразить остальных.

— Добрая, мужественная женщина! — сказала с нежностью Роза. — А ты еще не хочешь…

— Я не хочу, чтобы вы выходили, и вы не выйдете, хотя бы мне пришлось запереть вас на ключ! — гневно воскликнул солдат и, вспомнив, что всю эту неприятную историю устроил своей болтовней Жокрис, он с яростью прибавил: — А уж палку свою я обломаю о спину этого негодяя!

Говоря это, он повернулся к двери, где молчаливо и настороженно стоял Роден, скрывавший под личиной обычного бесстрастия роковой план, уже родившийся в его голове.

Опечаленные девушки не сомневались больше в отъезде гувернантки и уверенные, что Дагобер ни за что не сообщит им, куда ее увезли, стояли в раздумье.

При виде иезуита, о котором он уже забыл, солдат опять рассердился и крикнул:

— А, вы еще здесь?

— Позвольте вам заметить, месье, — отвечал Роден с видом добродушия, какой он умел на себя напускать, — вы сами ведь стояли в дверях и не давали мне возможности пройти.

— Ну, теперь никто вам не мешает… убирайтесь.

— Я сейчас уберусь… месье… хотя я, конечно, вправе удивляться такому приему.

— Тут дело не в приеме, а в уходе… ну, скорее отправляйтесь!..

— Я пришел, чтобы с вами поговорить…

— Некогда мне разговаривать!

— О важном деле…

— У меня одно важное дело: не оставлять этих детей одних…

— Хорошо, — говорил Роден уже на пороге, — я не стану вам больше надоедать… Я думал, что, принеся хорошие вести о маршале Симоне, я…

— Вести о нашем отце? — с живостью сказала Роза, подходя к Родену.

— О! Расскажите… расскажите! — прибавила Бланш.

— У вас вести о маршале? — сказал Дагобер, подозрительно поглядывая на Родена. — Что же это за вести?

Но Роден, не отвечая на этот вопрос, вернулся в залу и, якобы любуясь Розой и Бланш, воскликнул:

— Какое счастье для меня, что я опять могу порадовать этих милых девушек! Сегодня я вижу их менее печальными, чем тогда, когда я увозил из монастыря, где их заперли. Но прелестны и грациозны они по-прежнему. Как мне было приятно видеть их в объятиях великого отца.

— Их место там, а ваше — не здесь! — грубо ответил Дагобер и указал Родену на дверь.