– Твоя щедрость не знает границ, – хмыкнул тот хриплым голосом, даже не подавшись ко мне. – Ты все предусмотрела.

В его темных, глубоко посаженных глазах плескались недоверие и насмешка, неприятно резанувшие и покоробившие меня.

– Ну на нет и суда нет, – передернула я плечами. – Деньги мне и самой понадобятся. – И засунула кошель в глубокий карман, спрятанный в складках широкой пыльной рясы, отчего мое одеяние перекосило, а отстроченная грубой тесьмой горловина натянулась, удушая. – Мой тебе совет, заметь, совершенно бесплатный: подайся в Рось. Там есть глухие места, затеряешься.

Отчего в душе назревала обида? Злые непрошеные слезы подступали к горлу, и я побыстрее закрыла рот, боясь, что голос сорвется и выдаст обуревавшие меня мучительные чувства.

Я только коротко кивнула и направилась к истомившемуся лошаку. От безделья тот аккуратно сдирал с молоденькой березки, к какой был привязан, тонкие ровные полоски бересты и тщательно их пережевывал. Оставалось надеяться, что подобное кушанье не вызовет у всеядного чудовища несварения.

– Зачем ты это сделала? – вдруг глухо бросил Николай мне в спину.

Я замерла на мгновение, а потом, смешавшись, с самым деловым видом стала распутывать повод, отчего-то медля и оттягивая время своего отъезда.

– Предложила тебе деньги?

– Перестань паясничать! – рявкнул он. – Зачем ты вытащила меня из клетки?

– По старой доброй памяти, – хмыкнула я, развязав узел. – Ну мне пора.

– Да куда ты собралась, черт тебя дери?! – заорал Николай. Неожиданно он подскочил ко мне и, схватив за руку, резко развернул к себе, так что мои спутанные волосы стеганули его по лицу.

– Я собралась подальше от тебя, неблагодарного лошака! – в ответ прошипела я, словно выплевывая накопившую горечь. – Я рассчитывала хотя бы на благодарность, но сама чувствую себя обязанной тебе чем-то! Может, стоило тебя оставить подыхать?! Может, дотянул бы до смертной казни?!

Его глаза сужались, превращаясь в темные щелки. Щека стала нервно подергиваться, и заходили желваки. Весь его вид показывал, что Николай едва сдерживается, чтобы не влепить мне звонкую оплеуху за провинность, известную лишь ему одному.

– Что ты от меня хочешь? – вдруг тихо произнес он напряженным голосом. – Ты меня, Москвина, то ненавидишь, то вдруг любишь! То под монастырь подводишь, то из петли вытаскиваешь! Тебя не разгадаешь!

– А меня не надо разгадывать, я тебе не шарада! – произнесла я срывающимся голосом, чувствуя, что от обиды взор застят слезы.

– Что же ты хочешь от меня?! – взвился Николай, схватил меня за плечи и так встряхнул, что позвонки хрустнули. – Еще вчера поутру, сидя в треклятой клетке, я оплакивал твою гибель! Я молился черту, чтобы в аду попасть на одну сковородку с тобой и хотя бы жариться рядом, и вдруг ты стоишь живая и здоровая посреди Судной площади и бровью не ведешь! Что ты прикажешь мне предположить?!

– Что я не умерла! – сердито буркнула я, понимая, что самым позорным образом через мгновение начну вилять, оправдываться и буду выглядеть совершенной лгуньей. Каковой, собственно, и являюсь большую часть сознательной жизни.

– Я видел. – Он устало отпустил меня и кашлянул. – Я все видел. Тебя. Разбившуюся. В пропасти. Ты была мертвее самого мертвого. Я умирал вместе с тобой. Господи, да я сдался властям, наговорив глупостей о каком-то там искуплении грехов, о мщении самому себе! Я старше тебя почти вдвое, а повел себя как дурак, ей-богу!

Он замолчал, запнувшись, а я пыталась совладать с раздирающим сердце чувством, чужим, приносящим нестерпимую боль, но отчего-то сладким-сладким.

– Действительно? А я вернулась за тобой, потому… – тихо прошептала я, – потому что такими врагами, как ты, не разбрасываются. Кого я буду ненавидеть, если тебя вдруг убьют?

Он неожиданно хмыкнул, заглянул в мои очи, холодные и бездушные, пытаясь отыскать в них несуществующую глубину, и тихо прошептал:

– У тебя невыносимые глаза!

В следующее мгновение мы бросились друг к другу, уверенные, что ждали этой минуты уже не одну сотню лет…

…Солнце выкатилось из-за горизонта, но горящим огненным шаром все еще висело над разделом земли и неба. Как будто оно стеснялось нас или боялось нам помешать. Казалось, даже лесные громкоголосые и суетливые пичуги приутихли и деревья шелестели деликатнее, словно бы прося округу: «Тише, тише. Не спугните, не троньте!»

Мы лежали обнаженные на мягкой траве, тая и расплавляясь. Мое тело налилось блаженной истомой, голова покоилась на плече у Николая. Он гладил меня по волосам, а я прижималась к нему, ощущая его запах и тепло, неожиданно ставшие родными. И оба мы чутко различали шелест: легкой поступью, не сожалея, не сокрушаясь, уверенное, что его еще позовут обратно, от нас уходило наше проклятое одиночество, оставляя вместо себя нагую, бесстыдную любовь.