Русский интеллект можно сравнить с компьютером, в котором постоянно, сами по себе, вырастают новые процессоры. Только кто-то где-то придумает «Пентиум-4», —У всех еще стоит «Пентиум-3», — как в нашем русском компьютере процессор «Пентиум-4» вырастет сам, что бы ни кричали недоброжелатели о том, что мы этот четвертый «Пентиум» где-то украли так же, как и три предыдущих.

Мир русского в постоянном движении, это чрезвычайно сложный мир, в котором катастрофы есть норма, а их отсутствие нарушение нормы. Поэтому русский интеллект близок к гениальности в своем динамизме, русские — замечательные прогностики, можно сказать, что это народ пророков. «Если не пизданется, то обязательно ебнется» — так пророчествуют у нас миллионы народных футурологов по поводу любой новостройки или вообще любого начинания властей. И почти никогда не ошибаются.

Русские учатся быстрее многих, но не так, как все. Учатся чему-то своему, и результаты этого обучения нельзя предсказать. Наших женщин хищные производители-империалисты в своих чисто корыстных интересах приучили в критические дни использовать их прокладки. Потом муж нашей женщины, гаишник, спохмелья смотрит на бесконечную рекламу прокладок по телевизору и его осеняет: может, и правда влагу не пропускают? А я с промокшими ногами весь день на морозе…

Эту ситуацию рассмотрим как модель. Учили одному —научили совсем другому. Учили социализму — получился «сталинизм». Потом учили демократии — появился Ельцин с Семьей и Чубайсом, все — «демократы». Учили рынку — выросла мафия, да еще какая!

Где сегодня все эти заокеанские учителя демократии, рыночных отношений и пиар, которые тысячами шатались по Москве в начале девяностых? Демократически выбирать они нас учили, как сейчас учат румын или боснийцев. Но кому, кроме нас, придет в голову регистрировать кандидатами еще десяток местных пьяниц по фамилии Петров, если главный претендент на победу в этом округе имеет несчастье быть Петровым? Кто догадается залепить портретами кандидата Петрова лобовые стекла всех машин в городе? Или за день до выборов пустить на канале ОРТ на пять минут трех молодых педерастов, которые будут взахлеб хвалить Явлинского — мол, наш это парень.

Запад притворялся, что учит Россию своей парламентской демократии, Россия притворялась, что учится. Но суть демократии русские поняли сразу и явно глубже, чем сами западные учителя. Наши конкретные книжки по политическим и избирательным технологиям отличаются в лучшую сторону от абстрактно-болтливых западных. У нас уже расписано все по пунктам: где, что, почем. Никаких сантиментов, никаких розовых соплей. Демократия — это когда к власти пробиваются те, у кого больше всех денег и у кого в руках СМИ. Все остальное детали.

Наши смекалистые номенклатурные демократы усвоили эти новые правила. И деньги к рукам прибрали, и, тем более, СМИ. А вот наши несмышленые братья в Европе будут еще десятилетиями путаться в том, что русский человек понял в тот великий миг, когда Ельцин брякнул свое знаменитое: сколько суверенитета сможете взять, столько и берите.

«Хватай мешки, вокзал отходит!» — перевели высказывание Ельцина номенклатурные демократы и схватились за мешки, схватились не на жизнь, а на смерть. А куда отходит наш советский вокзал? А хрен его знает! Заметим, что те, которые замешкались и гадали, куда это вдруг поехал вокзал, схватить мешки не успели и остались ни с чем. Они не понимали простого, но при этом главного — наш вокзал всегда куда-то едет, а вот возможность схватить мешки выпадает нечасто.

Русские чрезвычайно трудолюбивы и склонны к великим трудовым свершениям. Но не всегда. Для того чтобы много работать, русскому нужна Идея. Если таковая есть — трудовой героизм обеспечен. Восьмилетние дети и семидесятилетние старики станут к станкам и будут делать снаряды для фронта. Потому что есть Идея: «Все для фронта, все для победы!». Идея подкреплена силой — попробуй не стань к станку.

Идеей, вызывающей к жизни русский трудовой героизм в меньших размерах, может быть что угодно. Как-то ночью на пограничной станции Чоп я пытался разбудить таможенника, чтобы он поставил печать в моей декларации. Дед, заведовавший багажным отделением, боялся будить авторитетного таможенника, пока я не сказал, что дам десять долларов ему и еще десять разбуженному. Это происходило около 1992 года, и десять долларов в городе Чоп были тогда деньгами, моментально вызывавшими к жизни Идею.

— Так мы на это неделю пить будем! — сообразил дед.

— Да я за десять долларов всю таможню разбужу.

И разбудил, и, ставя свою печать на мою бумажку, светлый от радости таможенник сладострастно приговаривал: «Белым лебедем полетит, родимая!».

Русские феноменально отзывчивы к мобилизации. Зайдите в парламент любой европейской страны и грозно закричите в микрофон: «Наших бьют!». И встретитесь с недоумением, с тягостными размышлениями: а кто это наши, а зачем их бьют? Крикните то же самое в нашей Думе, и пол-Думы вскочит со своих мест. Только крикнуть надо правильно, от души.

«Наших бьют!» — это главный слоган русской цивилизации. Это целый материк значений, недоступных чужакам. Большинство русских уже не живет в деревнях, где дрались ради удовольствия холостые с женатиками, заречные с теми, что на правильном берегу реки, не говоря уже о более серьезных побоищах между белыми и красными, комбедовцами и кулаками. Но, услышав «Наших бьют!», русский по-прежнему готов схватиться за оглоблю и драться. Другой вопрос, что все труднее становится в нашем медиализированном, то есть засоренном информационными шумами мире сделать так, чтобы сигнальный крик достиг ушей адресата.