Начать с того, что человек этот никогда не имел степени доктора, и если кто-то к нему так и обращался, то, должно быть, лишь из любезности. Образование и степень магистра искусств отец Брэнсби получил в Кембридже. «Старым» он в то время, то есть в 1817 году, тоже не был — ему исполнилось тридцать три года. По отзывам знакомых, это был добрый, веселого нрава священник, консерватор по убеждениям, отец большого семейства, любивший хорошо поесть и выпить, а пуще всего поохотиться; ученики знали: если утром отец Брэнсби чистит ружье, значит, его весь день не будет в школе. Его ученость, обширные и разнообразные литературные и научные познания, искренняя любовь к природе, сочетавшаяся с прекрасным знанием ботаники и садоводства, не могли не вызывать уважения у окружающих. В свободное от занятий в школе и охоты время он сочинял политические памфлеты, и дни, проведенные в Стоук-Ньюингтоне, считал чудеснейшей порой в своей жизни. Питомцы его не чаяли в нем души.

Все это совсем не похоже на отталкивающий портрет, нарисованный По в «Вильяме Вильсоне». Как говорят, впоследствии Джон Брэнсби был весьма раздосадован тем, что имя его без изменения перенесено в рассказ, и не любил говорить о По. Он заметил только, что мальчик, которого в школе знали под фамилией Аллан, ему нравился, однако родители баловали его слишком крупными суммами на карманные расходы. «Аллан, — добавлял он, — был умен, упрям и своеволен». В последнем его мнение совпадает со свидетельствами Джеймса Гэльта.

Единственным документальным источником сведений о жизни Эдгара в Стоук-Ньюингтоне являются счета, поступавшие на имя Джона Аллана и чудом сохранившиеся до сего дня. Из них следует, что, подобно большинству своих сверстников, Эдгар предпочитал подвижные игры и не щадил башмаков — одной пары, как правило, хватало ему не более чем на месяц, после чего требовался ремонт. Общая сумма счета за летние месяцы 1818 года составляет 1 фунт 15 шиллингов 6 пенсов, куда входит стоимость двух пар туфель, трех починок и целой кучи шнурков, с которыми Эдгар расправлялся гораздо быстрее, чем с башмаками.

К сожалению, нам неизвестно, какие книги составляли круг его чтения в тот период. Должно быть, он включал не только учебники, хотя в тогдашних школьных библиотеках нелегко было найти что-нибудь, кроме потрепанных латинских грамматик, объемистых учебников арифметики, орфографических справочников и дешевых изданий Гомера, Виргилия и Цезаря. Водили ли детей в театр — сказать трудно, однако повидать достопримечательности Лондона Эдгару, видимо, удалось — по крайней мере, Тауэр и Вестминстер, где он скорее всего побывал вместе с миссис Аллан во время каникул.

Исследователи могут сколько им заблагорассудится строить теории об испытанных По в детстве литературных влияниях на том факте, что как раз в бытность его в Лондоне здесь вышли в свет «Кристабель» и «Кубла Хан», однако, вероятнее всего, волшебные их строки зазвучали для него много позднее. Ведь тогда это была «современная поэзия», которая находилась под строгим запретом в школах, где все еще царил Поп. Сочинения лорда Байрона читали лишь молодые джентльмены из благородных семей, посмеиваясь с понимающим видом и пряча дерзкие вирши от невинных глаз сестер и невест. Что до Шелли, то, даже если имя это и было известно кому-нибудь из учителей школы в Стоук-Ньюингтоне, кто осмелился бы распространять произведения известного безбожника под неусыпным благочестивым оком преподобного «доктора» Брэнсби?

Каникулы и воскресные дни Эдгар проводил в семье. Джон Аллан имел весьма широкий круг знакомств в Лондоне, однако ни литераторов, ни поклонников изящной словесности среди посещавших его дом людей не было и вряд ли кто-нибудь из них мог пробудить в душе мальчика интерес к сочинительству. Чаще всего к Аллану приходили такие же, как он сам, торговцы, поддерживавшие деловые отношения с его фирмой. Обычными темами их бесед были текущие цены на виргинский табачный лист и всякого рода превратности, постигавшие американские торговые суда.

К концу пребывания Аллана в Англии его дела порядком запутались и начали принимать весьма дурной оборот. Конъюнктура на табачном рынке складывалась неблагоприятная, а рискованные авантюры, на которые он пускался в надежде поправить положение, осложнили его еще больше. В марте 1820 года у него случился приступ водянки, и вернуться в контору, чтобы свернуть свою коммерческую деятельность, он смог лишь 3 апреля. По возвращении он обнаружил, что его ограбил собственный клерк, о чем он не преминул сообщить своему компаньону Чарльзу Эллису письмом, помеченным как «личное», в конце которого добавляет: «Все мы чувствуем себя вполне терпимо; мне, разумеется, уже гораздо лучше, Фрэнсис продолжает жаловаться на здоровье, Анна и Эдгар чувствуют себя хорошо…»

Последняя финансовая катастрофа произошла в результате досадного недоразумения между «Эллисом и Алланом» в Ричмонде и «Алланом и Эллисом» в Лондоне — оба отделения фирмы независимо друг от друга предприняли попытку получить сумму в 2700 фунтов стерлингов, причитавшуюся с имения некоего мистера Гайля из Глазго, который задолжал старому Уильяму Гэльту. Угодив в долги, сраженный неудачей, Аллан сдал внаем свой лондонский дом вместе с обстановкой (ибо надеялся еще вернуться), забрал Эдгара из школы и приготовился отбыть в Америку. Повези. ему в делах больше, Эдгар По вырос бы в Англии. 20 мая Аллан пишет из Лондона: «Полагаю, что смогу отплыть июньским пакетботом и по прибытии намереваюсь предпринять все, на какие способен, усилия, дабы выполнить наши обязательства перед кредиторами. Здоровье миссис Аллан лучше, чем обычно, Анна чувствует себя хорошо, Эдгар тоже, что до меня, то я никогда не чувствовал себя лучше…»