Надо срочно убираться, пока я что-то помню. Я беспокойно оглянулся.

Стадо организовывалось. По сравнению с прошлым разом — чересчур быстро.

Мужские голоса загрохотали раскатами, словно из-под земли. Женские напоминали небесный хор. Ребячьи звучали тоненько, сладко… и удивительно музыкально.

И я… слышал, чего они хотят — каждый по отдельности. В воздухе гудел резонанс, и каждый из нас старался подстроиться под него.

Я крутился волчком, пытаясь найти выход, и чувствовал, что вот-вот растворюсь здесь без остатка. Кружась…

Мое тело завибрировало. Захотелось влить в хор свой голос, он рвался из меня и хлынул наружу, как хрип ненастроенного приемника: «Мммммхххммммххм-мм.. .»

Что-то сладилось, я впал в хор и слился с ним. Звук вырывался за рамки Вселенной. От меня остался только голос. Все подпевали мне. Я издавал звук, и он вибрировал в горле других, отдавался в их телах.

Все тела, все руки кружились…

… Не погибшие…

… Нет…

… И…

… Кружась…

… Нашедшие…

… Дом…

… Здесь…

… Спрятав…

… Шись.

… Жизнь?

Толстая черная леди была голой.

Она сидела на старой тумбочке и смеялась, а при виде меня так и зашлась от хохота. Ее глаза блестели сквозь щелочки.

Я не сдержался и подошел ближе.

У нее были полные, невероятно огромные груди. Они тряслись при каждом движении, при каждом толчке исходившего из нее веселья. Соски были большие и темные на фоне шоколадной кожи. Мясистые, бревнообразные руки тоже тряслись от избытка жира. Я поймал себя на том, что ухмыляюсь во весь рот. Бедрам можно было посвятить поэму. Я любил ее. Да и кто бы устоял на моем месте?

Она излучала радость, как свет. Мне хотелось искупаться в этом свете.

Она знала, что я стою перед ней и рассматриваю ее. Она знала, что я рад, но не делала ничего — лишь тряслась от хохота.

Мне хотелось спросить, кто она, но только я это уже знал. Ей бы не удалось ничего скрыть.

Она поняла, что я догадался, и захохотала еще пуще, покатываясь от своей шутки. Скорее, от нашей шутки.

Мы смотрели друг на друга и хохотали как сумасшедшие. Так не шутил еще никто во всей Вселенной. Каждый знал о том, что о нем знает другой, и понимал, как глупо выглядим мы оба — но мы продолжали веселиться, пока не упали друг другу в объятия.

Объятия черной толстой леди — настоящие объятия, не трепыхнешься.

Я был счастлив. Она любила меня. Я мог бы остаться с ней навечно. Она смеялась, качала меня, ворковала какие-то глупости.

Я шепнул:

— Я знаю, кто ты…

— И я тебя знаю, — прошептала она.

Я оглянулся на окружавших нас, хихикнул и, повернувшись к ней, снова шепнул:

— Нам не стоит разговаривать здесь.

Она зашлась в приступе истерического хохота и прижала меня к огромным грудям.

— Все в порядке, мой зайчик. Никто нас не слышит. И не услышит, пока мы не захотим.

Она погладила меня по голове.

Сосок был около моего рта. Я поцеловал его, и она рассмеялась. Я робко взглянул на нее. Леди наклонилась и прошептала:

— Не стесняйся, мой зайчик, ты же знаешь, как твоя мамочка любит тебя. — Она подняла грудь и направила сосок мне в рот, и — на какое-то мгновение — я снова стал маленьким, в безопасности и тепле материнских рук, по-младенчески беззаботным…

— Мамочка любит тебя. Все у нас хорошо. Мамочка сказала «да». Пусть она придет сюда и обнимет тебя, зайчик…

По моим щекам снова потекли слезы. Я взглянул на «маму» и спросил:

— Зачем?..

Ее лицо было добрым, глаза — глубокими. Она убрала мои руки от лица и стерла мои слезы толстым черным пальцем.

— Мама, — снова сказал я. — Почему… ты захотела, чтобы это случилось здесь?

Мамино лицо стало грустным. Она шептала что-то, но я не понимал слов.

— Что, мамочка? Я не понимаю…

Ее губы двигались, но никаких внятных звуков с них не слетало…

— Мама, пожалуйста… Что с тобой?