– Я раньше и дождя длиною в месяц не видел, – сказал, шмыгнув носом, бывший старший лейтенант.

– Вот видишь… Да и мое ведомство говорит то же, что и я.

– Ну, жрать-то надо что-то народу!

– Наш народ, по словам, Великого Мэра, всегда готов к тяжестям, точнее, к трудностям! – сказал Рухлов, поднимая руку в давно всеми забытом приветствии пионеров.

– Но не к голоду.

– Думаю, что до января нам провианта на складах хватит, – сказал Антон, кивнув сам себе.

– А в январе? – спросил, еще больше раздражаясь, Ханин.

– До января отряды натаскают чего еще.

– Медленно. Очень медленно. У нас пять отрядов. Это те, кому мэр более-менее доверяет. Пятьдесят человек на двадцать тысяч народу. Это даже не смешно. И ладно бы нам транспорт давали, так нет… транспорт высылают только после обнаружения складов и запасов. Он что, не соображает, что мы быстрее будем работать с транспортом?

– А вдруг вы смоетесь!

– Он параноик. Если бы я захотел, я бы ушел и так.

– Ты – да… Но остальные?

– Слушай, когда ты ползал… ты что хотел: жить на необитаемом острове или с людьми? – чуть зло спросил Ханин.

– Ну, не забывай, у меня было приятное свадебное путешествие… – Рухлов откровенно улыбался. – Я же с Алиной добирался…

– Да… – протянул Ханин, сворачивая карту, – тебе не понять. Кстати, как она?

– Нормально. В новой квартире сейчас цветы рассаживает.

– Лучше бы редиску или, там, лук посадила, – заметил рациональный Ханин.

– Ты еще скажи, картошку, – усмехнулся Рухлов, поднимаясь вместе с Ханиным.

Оба надели плащи и, словно перекрестясь, спросили друг друга одновременно:

– Ну, к мэру?

Посмеялись, и Ханин, выгнав Рухлова на лестницу, закрыл за ними дверь.

Спустившись, они накинули капюшоны и торопливо двинули вдоль бывшей улицы Первомайской, а ныне по личному указу мэра переименованной в Патриотов. Мэр серьезно считал, что только патриотизм спасет общество от развала. Прошли мимо пункта отоваривания карточек – бывшего универмага. Такие пункты теперь были в каждом районе города. У раздачи стояла очередь, преимущественно пожилые женщины и дети. Время было около пяти, и все способные трудиться были на обязательных работах. Мэр поставил лозунгом: обязательный труд снижает преступность. Что ж, в чем-то он, может, был и прав – замученные на земляных и других работах люди вечером мало что могли, кроме того как спать. Да только вот закоренелые преступники плевали на обязательный труд. Причем с высокой колокольни. Как и раньше, на улицу нельзя было выйти уже в девять часов вечера. На кухне Ханин и Рухлов, да еще Серов, когда появлялся в центре города, обсуждали эту проблему. И приходили к выводу, что надо просто вооружить милицию и выпустить ее на улицы после комендантского часа. За ночь город избавится от девяноста процентов преступников. Эффективность же введенных мэром блокпостов на основных улицах была практически нулевая. Уроды, что ночью вламывались в квартиры и дома, легко обходили стационарные посты. Жители даже не могли подать сигнал бедствия. Нужно было вооружать новые подразделения. А мэр сказал, что количество оружия, выданного на руки, ограничено, дабы не возникали случаи краж или утери его. Да каждый бандит в этом городе и так при пушке, возмущался Ханин. Что толку от безоружных ментов? Но скоро все изменится, думал про себя Ханин, скоро Рухлов даст этому городу и свет, и связь. Тогда хотя бы можно будет создать отряды быстрого реагирования.

Городская управа, находившаяся совсем недалеко от дома Ханина, была ярко освещена как изнутри, так и снаружи. Дизель-генератор давал достаточно энергии для запитки и многих других приятностей, в частности котельной. Алина часто высказывала Рухлову, что мэра она готова удавить только за то, что тот каждый день имеет возможность, живя в управе, мыться, а она, чистюля и вообще… вынуждена греть воду во дворе на костре и таскать ее аж на третий этаж. Впрочем, так поступала не только она. Рухлов, шутя, говорил, что тогда ей придется удавить и весь персонал управы. Легко! – отвечала Алина и делала столь кровожадное лицо, что Антон еще долго ухахатывался, глядя на нее.

Подходы к управе и непосредственно вход охраняла милиция, полностью вооруженная и готовая отразить нападение кого бы то ни было. Да и на каждом этаже было не менее дюжины бойцов, рассредоточенных в ключевых местах. Начальника городского отдела внутренних дел сменил начальник безопасности мэра, и понеслось… Бойцы получали двойные пайки на себя и на каждого из членов семей. Они ходили в новенькой форме, притараненной по заказу мэра именно Ханиным и его группой. Ханин помнил тот поход и холодел при воспоминаниях о нем. Половину он оставил по дороге. Могилы исправно отметил на карте и пошел дальше. А потом на волокушах по асфальту и грязи они тащили триста килограмм «полезного» груза – обмундирования и оружия. Пять ребятишек он оставил там, чтобы эти зажравшиеся морды могли щеголять в новеньких кителях. Но безопасность власти превыше всего!

Несмотря на свою неприязнь, он отдал честь охране на входе. Его узнали и пропустили. У Рухлова потребовали документы. И хотя тот бывал в управе не реже самого Ханина, а может, и чаще, чем-то он не нравился господам милиционерам. Предъявив от руки написанный пропуск с печатью управы, Рухлов проскочил за Ханиным и нагнал его уже на лестнице.

– Ну, кто первый? – спросил он, догоняя.

– Ты. Наверняка обрадованный твоими успехами он подпишет экспедицию. Мне, лично, пофигу – не хочет он моих людей вооружать, пусть из своей охраны дает.

– Чего-то я сумлеваюсь, что он подпишет, даже после моих хороших новостей, – сказал Рухлов на полном серьезе.

– Попытка не пытка… – резонно рассудил Ханин.

На втором этаже повторилась процедура, как на входе. И опять Ханина пропустили, просто узнав его, а Рухлов копался в карманах, вытаскивая измочаленный листок пропуска.

На третьем этаже их обыскали и, забрав у Ханина револьвер, пропустили в приемную.

В приемной, обшитой пластиковыми панелями под дерево, с шикарными люстрами на потолке и с не менее шикарными коврами на полу, топтались человек двадцать.