Что ж ты, батюшка любый, с дочкой своей так шибко не угадал?! Что бы тебе взор не на переяславском князе остановить, а на владетеле далекой Рязани?! Совсем иная судьбинушка у твоей Ростиславушки получилась. И цвела бы она ныне, как яблонька молодая, да любовью своей, как лепестками, своего суженого всего бы усыпала. Чтоб где ни сел – не земля сырая, а ложе мягкое да духовитое было готово. А деток бы каких ему нарожала – все как яблочки наливные были бы у нее, ни единой червоточинки.

Тут уж не о Переяславле переговоры вести впору, не о жителях его – о себе самой.

К тому же по одной только этой улыбке поняла Ростислава, что и говорить-то им ни о чем не надо. Ни к чему оно, лишнее. И понапрасну так страшились рязанца в городе. Не из таковских этот князь, чтобы злость свою, на одного человека устремленную, пусть и справедливую, святую, на тысячах неповинных людей вымещать.

Однако на всякий случай обговорить кое-что надобно. К тому ж, если об этом речь не вести, тогда о чем? О себе самой? Завыть в голос, по-простому, по-бабьи, да, забыв обо всем, пасть на это крепкое, надежное плечо и будь что будет – так, что ли?

Ан нет, милая. Что молодке из смердов дозволено, то тебе не по чину будет. Изволь честь княжескую блюсти. Хоть на клочки себе сердце изорви – но молчи, проклятая, и виду подать не думай.

Ростислава вздохнула глубоко, руки сцепила крепко, чтоб дрожь не увидел ненароком, – подумает еще, что боится, – выпрямилась гордо и сухо заговорила:

– Ныне ты победитель. Тебе решать, что с градом моим делать. Знаю, что ни сотворишь – на все не токмо воля твоя, но и правота будет. Но ежели ты как оместник на переяславскую землю пришел – дозволь в ноги поклониться, дабы остуду с сердца своего снял и людишек, ни в чем пред тобой не повинных, за чужой грех не карал.

Говорила, а сама собой гордилась. Так, самую малость. Да и было чем. Голос сух, деловит, но не подобострастен. И в душе огонь пламенеющий унять удалось. Уголья, конечно, все едино остались, но с ними, видать, совладать удастся, только если с самой жизнью покончить… С самой жизнью… Постой-ка… Но мысль свою додумать не успела – Константин помешал.

Он-то решил, что княгиня, как назло, о муже вспомнила, да и претило ей, как Константин чувствовал, у чужого человека милости просить. А уж когда она, встав, вознамерилась ему низкий поклон отдать, тут он и вовсе растерялся. Хорошо хоть, что вовремя опомнился, удержал и заново на табурет усадил.

Ох, не так он себе эту встречу представлял, совсем не так. А спроси его, как именно, и тоже не ответил бы. Да и что ответишь, когда между ними, как стена, Ярослав застыл. Хорошо хоть, что не памятником надгробным, тогда ему в ее глазах и вовсе прощения не было бы. Но и кровь его да раны тяжкие – тоже препятствие не из легких. Ни на коне эту стену объехать, ни птицей перелететь, ни рыбой переплыть.

Одно и сказал только. От души сказал, как думал:

– Не унижай себя ни перед кем – ты же гордая. А предо мною тем паче. Лишь больно сделаешь. И себе и… мне. Что до града твоего – поверь, что худа ему от меня и так не будет. А ежели моя вина в чем пред тобой – прости великодушно. Известное дело, мы народ купецкий, грубый, – это он так неуклюже сострить попытался.

Хотелось ему напомнить о том зимнем свидании, ох как хотелось бы, но не было теперь искорок в глазах Ростиславы. Без них же – чувствовал – и начинать не стоит. Лишь на миг краткий показалось, будто очи девичьи влагой наполнились, вот-вот слеза выкатится. Пригляделся – вроде и впрямь померещилось. Но все равно.

«Нет, не простит она мне Ярослава», – подумалось с тоской.

А у княгини сил только на то и хватило, чтоб воду соленую с глаз долой убрать. Ей сейчас все больно было слушать. И чем ласковее голос, тем больнее. Такое бывает – чем лучше, тем все хуже. А уж когда Константин про купецкого сына заикнулся, тут ей и вовсе невмоготу стало, даже в голове помутилось. Не тоска – дракон семиглавый в сердце страшными клыками впился.

– Прости, княже, что-то душновато мне в шатре твоем, – вновь поднялась она с места, тяжело опершись руками о стол. – Дозволь, я воев своих отправлю с радостной вестью к Переяславлю да накажу, чтоб назавтра тебя как должно встретили – хлебом-солью, дабы ты с почетом во град въехал.

– Может, в пути растрясло, – робко предположил Константин. – Так я повелю, мигом постель в шатер принесут, – и, чтоб, упаси бог, не подумала чего, тут же торопливо добавил: – Вейку оставим, чтоб сон блюла, а я сторожу выставлю – комар не залетит, – и заверил: – Сам на часах встану, так что будь в надежде.

Ох, не надо было бы ему это говорить. Последняя то капля была, которая чашу окончательно переполнила. Даже сердце болеть перестало – умерло уже. Да и сама-то она жива ли еще? А если жива, то зачем?

– Благодарствую тебе, гость торговый, – сил только-только хватило, чтоб на шутку достойно ответить. – Ни к чему забота твоя. Мне на воздухе вмиг полегчает.

Так, за обе руки поддерживаемая – по одну сторону Вейка, по другую сам князь – она и вышла из шатра.

Поначалу дружинники было насупились, решили, что изобидел рязанец их дорогую княгиню, но потом на нее, на лицо его встревоженное глянув, сразу поняли – промашка вышла. Не в обиде тут дело – в ином чем-то. А вот в чем – домысливать не стали, не до того.