– Хватит, старик. Поигрались, и будет. Бросай свой меч, не то конец ему настанет.

Всевед некоторое время стоял в растерянности, не зная, какое решение предпринять, но вдруг, прислушавшись внимательно к чему-то, слышимому только ему одному, горестно произнес, обращаясь к узнику:

– Прости, княже, за то, что жертвую тобою. Видать, рок твой такой – уподобиться вашему Богу и вознести себя в жертву ради спасения всего рода словенского.

Он бросил меч подле себя, продолжая напряженно прислушиваться, и не пошевелился даже тогда, когда князь, встав и отняв клинок от горла Константина, шагнул к Всеведу, держа оружие наперевес и заранее смакуя сладкий миг своего торжества. Его не беспокоила даже невозмутимость старика, все видимое волнение которого заключалось лишь в побелевших от судорожного сжатия посоха костяшках пальцев левой руки.

– Молись своим идолам в последний раз, волхв, – прошипел Глеб, растягивая грядущее наслаждение от убийства врага.

– Это не мне, а тебе в пору молиться, коли не забыл еще, – внимательно глядя на зашевелившуюся в углу темноту и сгусток чего-то неизъяснимо мерзкого и отвратного, медленно движущийся к обоим князьям, заметил Всевед все так же спокойно.

Появившееся из мрака существо, напоминающее собой то ли студень, то ли туман, то ли кисель, между тем остановилось, спокойно выбирая свою будущую жертву. Какое-то время колебавшись, оно, наконец, определило свой дальнейший маршрут и медленно поползло по направлению к Константину, продвигаясь все ближе и ближе к нему, лежащему на полу.

– Оглянись, Это за тобой пришли, – указывая посохом на сгусток, почти насмешливо сказал старец. Глеб осторожно скосил глаза в указываемую Всеведом сторону, опасаясь какого-либо неожиданного подвоха, но увиденное столь сильно потрясло его, что он уже целиком повернул голову и с отвращением посмотрел на мерзость, приближающуюся по счастью не к нему, а к его брату.

– Лжешь, волхв, – выдохнул он хрипло, но едва вновь вскинул взгляд на Всеведа, чтобы с торжеством посмеяться над ошибкой старого глупца, как острие посоха уперлось в грудь князю, необычайно легко, подобно ножу, взрезающему масло, вспороло несколько стальных добротных звеньев в кольчужном плетении и с противным хрустом углубилось меж ребер.

– Ах ты... – успел лишь пробормотать князь, но тут же был свален решительным толчком тыльной, тупой стороной посоха прямиком к стопам своего брата, вновь уравняв свои и Константиновы шансы на погибель. Чтобы избежать даже малейшего соприкосновения со страшной тварью, Глеб тут же попытался вскочить на ноги, но неудачно оперся левой рукой и, поскользнувшись на пристывшей лужице слегка запекшейся крови брата, растекшейся на земляном полу, вновь растянулся во весь рост, широко взмахнув руками и оросив кровавыми брызгами кошмарное существо.

При попадании живительных капель оно на мгновение замерло, но тут же, значительно стремительнее, чем раньше, протянуло вперед свои сгустки-щупальца. Однако на сей раз объект его охоты изменился, и оно коснулось ими Глеба. Тому подобное прикосновение придало силы, и он попытался было вскочить на ноги, но на мече, рукоять которого по-прежнему крепко сжимала его правая рука, устойчиво покоилась левая ступня волхва, а тупой конец посоха продолжал упираться в грудь князя, на корню пресекая все попытки убраться подальше от этого страшного места. Буквально через несколько секунд упорного сопротивления место это оказалось попросту гибельным для Глеба, ибо существо уже окутало до половины его левую руку, и мертвенный холод, мгновенно сковавший ее, продолжал упорно ползти все дальше и дальше, приближаясь к сердцу.

– Врешь, волхв, – вновь почти беззвучно прошептали губы князя. – Это за Константином пришли, но ошиблись малость.

Его глаза продолжали оставаться широко раскрытыми, до самой последней секунды тая в себе отчаянную полубезумную надежду и веру в правоту сказанного.

Всевед ничего не ответил. Он был занят другим. С необычным для почтенного благообразного старца проворством он отложил посох в сторону, осторожно ухватил ноги Константина и переместил их, насколько позволяли ему цепи узника, чтоб между ними и головой Глеба образовалось пустое пространство. Затем все так же быстро он поднял огромный пук смоляных факелов, лежащих возле Парамона, умершего при виде страшной твари от ужаса, и зажег их все разом от торчащего в стене. Продолжая стремительно, далеко не по-стариковски двигаться, он с силой воткнул в землю зажженные факелы, ограждая каждую из трех сторон полностью поглощенного мерзким студнем Глеба.

– Плат метни мне! – крикнул он Доброгневе, подскочив к подножью каменной лестницы. Та послушно бросила отданное ей Всеведом полотно, но едва она – ох уж это извечное женское любопытство – попыталась войти и даже сделала уже шаг вниз, как была остановлена властным воспрещающим окриком Всеведа. Поколебавшись немного, девушка, тем не менее, все же повернула назад, хоть и с большой неохотой.

Волхв с возмущением крутанул головой и продолжал ожидать. Если с трех сторон факелы надежно ограждали дальнейшее продвижение мерзости, хоть и не причиняя ей видимого вреда, то путь к отступлению перекрыть он еще не мог, ибо из угла, будто из ящика Пандоры, продолжали валить гадкие, издающие страшное зловоние студенистые кольца. Нежить, жадно поглощавшая свою долгожданную добычу, на мгновение расслабилась в своем ликовании по случаю наконец-то выполненного повеления всемогущего Хозяина. Норовя как можно быстрее высосать малейшие признаки жизни из самых последних клеток организма, чудовищное порождение Хаоса выползло наружу целиком, позволяя Всеведу воткнуть четвертый факел между студнем и угловой стеной.

Затем он не мешкая схватил плат и, развернув его, накинул поверх копошившегося клубка. Сразу стало заметно, что там, где полотно коснулось твари, шевеление и копошение стало происходить значительно интенсивнее, больше напоминая конвульсии и отчаянные судороги существа, пытавшегося выбраться из-под него как можно быстрее. Однако полотно это, несмотря на кажущуюся легкость и непрочность, словно тяжкой чугунной плитой навалилось на тварь, крепко удерживая ее под собой. Волхв подобрал свой меч и, тщательно примерившись, рубанул поперек полотна. С мягким всхлипом, тяжело и надрывно вошел клинок в аморфное тело, но, странное дело, после того, как Всевед вынул его из рассеченного надвое студня, ни один даже самый зоркий глаз не заметил бы на полотне и следа от разреза. Удивительная ткань вновь единым целым куском продолжала давить на все интенсивнее пульсировавшую под ней гигантскую амебу.