– И как же вы Каину этому служите доселе? – задумчиво произнесла Доброгнева, не давая Евпатию вновь перейти на шуточки-прибауточки.

– Каином он лишь седмицу назад стал, – возразил Коловрат, вновь посерьезнев. – А так все они одним миром мазаны – князья-то наши. Мыслю я, что и Константин, в поруб посаженный, не больно-то лучше.

– Он братьев своих не убивал, – возразила Доброгнева.

– Только в этом и разница у них, – вздохнул сокрушенно Евпатий. – В остальном же ее и вовсе нет. И не спорь со мной, – оборвал он хотевшую что-то пояснить девушку. – Видел я их обоих год назад. Аккурат в эту пору дело было. И гульбища их окаянные тоже видел. Твой князь одну отличку супротив моего и имеет – лик пригожий, а души у них обоих черные.

– Ежели все так, то отчего ему дед Всевед пособил, от смерти спас, да еще знак тайный на шею надел?

– Вот тут тайна для меня глубокая, – развел руками Евпатий. – Помогать ему я, конечно, буду, только мыслю, не обманулся ли старый волхв. Или и впрямь князь твой так резко изменился за последнее лето? – протянул он задумчиво и недоверчиво хмыкнул: – Да ведь не младень же он несмышленый. В его лета так не бывает.

– Бывает, – упрямо буркнула Доброгнева, не зная, каким был Константин, но зато отлично зная, каков он ныне, и желая во что бы то ни стало защитить доброе имя названого братца.

Коловрат, очевидно, махнул рукой на упертую девку, дольше спорить не стал, но к веселому прежнему тону возвращаться не спешил. Доброгнева тоже помалкивала, и остаток пути до избушки бабки они проделали молча. Завидев в крохотном оконце, затянутом мутным бычьим пузырем, две приближающиеся к избушке фигуры, Стоян, уже добрых два часа сидевший в нетерпеливом ожидании Доброгневы у бабки и держащийся за поясницу – дескать, прострел замучил, облегченно вздохнул. Тут же щедрой рукой он извлек из кошеля пару восточных серебряных монет, нарядив бабку на торжище за всякой снедью и пояснив:

– Сытый лекарь завсегда лучше лечит, потому как добрый. А у тебя, поди-ка, и мыши все с голоду передохли.

Их совещание длилось недолго, каких-то полчаса, если не меньше. Они успели договориться лишь о том, что прежде всего надо сделать все, чтобы тайно вывести из града молодого княжича Святослава, а уж потом приступать к освобождению самого Константина. Ключи к замкам на двери, ведущей в поруб, сотник пообещал заказать у кузнеца, который тоже был из Перунова Братства. Упоить сторожей узника взялся Евпатий. Все так же мягко улыбаясь, он заверил Доброгневу, что за самое короткое время – еще и полночь не наступит – он в каждого из них ухитрится влить не менее ведра, [45] на что сотник угрюмо заметил:

– На стороже самых надежных князь велит ставить, да еще из числа тех, кто к питию хмельному равнодушен. Боюсь, ты в них и чарки единой не вольешь.

– Ну, уж хоть на пару-тройку да уговорю, – беззаботно махнул рукой Евпатий.

– Пары-тройки мало будет, – возразил Стоян.

– Им и одной хватит, – встряла в разговор Доброгнева. – Только перед угощеньем зелье сонное у меня возьмешь и в мед всыплешь. Как убитые до самого утра дрыхнуть будут. Да смотри, сам пить не удумай, – предупредила она строго, на что дружинник лишь улыбнулся в ответ и хотел сказать что-то ласковое, но тут прогнившая перекошенная дверь избы заскрипела, нехотя пропуская запыхавшуюся бабку, которая прямо у входа выпалила торопливо:

– С полдороги возвернулась. Да все бегом, бегом.

– А что стряслось-то? – лениво осведомился молодой дружинник. – Неужто Страшный суд настал?

– Еще хуже, – проигнорировала бабка издевку Евпатия и, повернувшись к сотнику, все так же тяжело дыша, протянула ему серебряные монеты. – Не купила я ничего. А возвернулась, потому как дружина великая к граду нашему на конях быстрых скачет во весь опор. Да еще одна на ладьях по реке поспешает. Тоже к граду, не иначе.

– Это сорока тебе на хвосте принесла или как? – поинтересовался Евпатий.