Я обрушил клевец на затылок голенищевского врага. Раздался дощатый треск. В следующую секунду будто литая молния пронзила мой сапог и ушла в землю. Рвотная боль плеснула из раненой ноги в голову и помутила ум. Мелькнувший приклад ошпарил свинцом висок, ухо и скулу. Красный звон затопил слух. Я упал, сверху рухнул раскинувший руки павлик. Он беззвучно закричал вывернутым наизнанку ртом, приподнялся на руках и вдруг страшно ударил меня лбом в переносицу, при этом голова павлика почему-то сразу раскололась, из нее, как птица, порхнул в небо вологодский топор, и бой на этом закончился…

Раньше мне было интересно, что такое «потеря сознания». Представлялось состояние сродни кошмару или сну. На деле все было много скучнее. Вначале я просто не существовал, потом появился вместе со светом из большого окна, лежал на спине, и надо мной простирался оштукатуренный потолок.

Я наскоро осмыслил мир и сразу ощутил его первое неудобство: лицо казалось туго спеленатым. Мне с трудом удалось приподнять руку, и я мельком увидел торчащую из предплечья капельницу. Я успел коснуться лица. На ощупь оно было отмороженным и каким-то тряпичным.

Похожий одновременно на ветеринара и агронома усатый мужик в белом халате и докторской шапочке бережно уложил мою руку на место:

– Очнулся, мотоциклист? Ну, с возвращением!

Я понял, что выжил, но особого ликования почему-то не ощутил. Недавний черный вакуум совершенно не казался мне страшным.

– Ой, побегу близких ваших обрадую, – проворковал вдруг над ухом озабоченный женский голос. – Тут же ваша родня съехалась. И дядя, и сестра с мужем, и дед. Извелись уже. Ночь не спали… – белый, как снеговик, силуэт, шлепая тапками, поплыл к дверям.

– Ладненько. А я домой поеду. Устал… – сказал мужик. – Дядя твой ночью всю душу вытряс, ей-богу. Я ему: «Поверьте, – говорю, – я ради коллеги уж постараюсь, сделаю в лучшем виде…»

– Вы тоже библиотекарь? – спросил я половиной рта и похолодел от неожиданности. Мысль, что меня парализовало, вышибла вопрос, каким образом покойный дядя Максим «тряс душу».

– Почему библиотекарь? – ласково удивился мужчина. – Я хирург. Травматолог.

– Травматолог… – шамкающим эхом повторил я.

– Ты ночью к нам в больницу поступил. Кома второй степени… Да не пугайся! По-простому, сотрясение мозга с потерей сознания на пару часов. Тебя сразу в реанимацию, а потом сюда. Дядька твой все сам оперировать рвался, я объясняю ему: «Родственника же нельзя!». Говорю: «Вы не переживайте, сделаем в лучшем виде!». Так что нос у тебя будет как новый, точнее, старый – без изменений! – Он засмеялся.

– А почему рот не двигается?

– Чудак-человек! Тебе же пол-лица обкололи. Ну, в смысле, обезболивающее ввели. Вот ты когда у дантиста бывал, новокаин в десну кололи?

– Да… Наверное…

– Ты мне лучше вот что ответь… Кто же по стройке, да еще ночью, на мотоцикле разъезжает?

– Каком еще мотоцикле? – на всякий случай спросил я. Впрочем, эта осторожность была излишней и запоздалой. Я уже прокололся с дядей-библиотекарем, и если бойкий хирург был из враждебного нам клана, то жизнь моя висела на волоске.

– Амнезию симулировать в другом месте будешь. Мне-то зачем врать? Я ж не ГАИ…

– Я правда не помню…

И тут к несказанному моему облегчению я увидел Марата Андреевича и Таню. Из-за двери тянули шеи Оглоблин и Тимофей Степанович.

– Артист… – с улыбкой сказал Дежневу доктор. – Слышишь, племяш твой говорит, память отшибло…

– Как же, Антоша?! – деловито спросил Марат Андреевич. – Ты с товарищами ралли на стройке затеял, ногой зацепился за кусок арматуры, она тебе ступню насквозь проткнула, ну, понятно, слетел ты с мотоцикла, головой приложился о доски. Такие вот дела…

– Теперь вспомнил, – сказал я. – Спасибо.

– Вот и хорошо, – улыбнулся доктор. – Ну, общайтесь-лобызайтесь. Но не больше десяти минут. Больному покой нужен…

Широницы, словно птицы, обсели мою койку. Марат Андреевич коротко пересказал мне вчерашние события:

– Алексей, мы победили, Книга осталась у колонтайцев! Но если бы не ваш подвиг, все могло бы окончиться по-другому! Своими бесстрашными и жертвенными действиями вы сразу создали численный перевес и сковали вашего противника. Его добил Голенищев, затем помог Цофину, и уже вдвоем они решили исход всего поединка!

– Если бы вы только знали, как мы гордимся вами! – жарко произнес Оглоблин.

– Да ладно, – смутился я. – Просто не хотелось даром умирать, никого с собой не прихватив…

– Алексей, это и есть – подвиг, – убежденно сказал Марат Андреевич, – подвиг, который оценил даже такой сложный человек, как Семен Чахов!

– Если бы он меня здесь увидел, – я ощупал свое марлевое лицо, – то и в библиотеку бы к себе принял. Я сейчас точно – вылитый павлик.

Таня взяла мою руку и несколько раз поцеловала. Тимофей Степанович шмыгнул носом, ловко утер слезу, заулыбался и полез за носовым платком.