Бочка, значит? С икрой? До меня кое-что стало доходить.

Я вернулась в лавку, огляделась, и глотку мне стиснуло такой яростью, что я чуть не задохнулась. Как это она мне говорила: «Я не прощаю»? Рассчиталась, значит?

Я схватила мобильник и набрала номер.

— Как живешь, Катерина? — как можно спокойнее сказала я.

— Господи, никак Корноухова? Разве ты еще на свободе? — Она засмеялась удовлетворенно и тихо — смаковала свою подлянку. Потом бросила трубку.

С этого дня я стала брать Гришку с собой снова. Пусть служит. Какой-никакой, а защитник.

В начале декабря зима долбанула по Москве всерьез. Под голыми кладбищенскими деревьями, на памятниках и крестах лежал белый морозный туман, а в синем прозрачно-звонком небе висело ледяное солнце. Я приплясывала за спинами близких и отдаленных Ванюшиных, стеснившихся вокруг гроба, и пыталась согреть руки в тонких перчатках, засовывая их под мышки. Из могильной ямы со сдвинутым в сторону гранитным надгробием, на котором был высечен профиль ракетного конструктора, вытекал парок. Я слышала, как перешептываются Ванюшины. Они говорили о том, что Долли померла хорошо. Хотя и в больнице, а не дома. В общем, без мук. Во сне.

— Никто не ждал… м-да… — говорил старенький генерал-лейтенант в каракулевой кубанке и артиллерийской шинели. И это было, конечно, обычное посмертное вранье, потому что все они давно знали, что Долли вот-вот уйдет.

Мать хоронили в красном партийном гробу, и никого не смущало, что, по настоянию усопшей, ее отпели в церкви.

Я была в курсе, что ее забрали в больницу, но так и не собралась к ней, а когда собралась, то идти было не к кому.

Когда позвонил Лор, я собралась было ехать в Журчиху, за отцом. Но Полина жестко сказала, чтобы я не прыгала. Их печка давно прогорела до пепла и золы. Они не виделись почти двадцать лет. Да и просто нужно пожалеть отца: каково ему будет среди совершенно чужих Ванюшиных? А мы от него поставим свечку.

Мне полагалось печалиться и плакать хотя бы для приличия, но я не могла. Высохшая, как мумия, старушка с горбатым, похожим на клюв, восковым носом, лежавшая в красных и белых парниковых гвоздиках, не имела ничего общего с моей Долли.

Лорик кусал губы и все время протирал запотевающие от дыхания очки.

Какой-то престарелый раздолбай с черно-красной повязкой на рукаве и в номенклатурном старомодном пыжике толкнул речь. Из нее следовало, что Долорес Федоровна не просто покинула ряды партии, светлые идеалы которой освещали ее путь. Но была осознанно уничтожена теми, кто порушил и разграбил некогда великую страну. Сердце Долли просто не вынесло того, что творят с Россией кремлевские временщики. Оратор почему-то напирал на особую вину Российского акционерного общества «ЕЭС» и лично его главы господина Чубайса.

— Но пусть они трепещут! Возмездие грядет! — громыхал пыжик. — Мы вернем трудовому народу все, что у него отняли! И мы отомстим за тебя, товарищ Ванюшина! Спи спокойно, Долорес Федоровна! Мы с тобой! А ты с нами!

На лбу Долли белела какая-то церковная бумажная ленточка, И две черные немолодые богомолки, провожавшие гроб от церкви Нечаянных Радостей до Ваганькова, что-то шептали и крестились.

Как дочь, я первой бросила ком мерзлой глины в ямину, могильщики стремительно зашуровали лопатами, а генерал сказал недовольно Лорику:

— Могли бы и оркестр выбить… Без гимна как-то не очень…

— Она тоже хотела. Только они аванс вернули! — растерянно оправдывался Лорик. — Говорят, губы на таком морозе к трубам липнут.

По первой, в светлую память, мужчины пили тут же, из бумажных стаканчиков. Хрустели солеными огурцами. Огурцы притащила я, из журчихинских. Поминки проходили в квартире Ванюшиных. Когда Долли уже не стало и я примчалась в высотку, Лорик, расстроенный и злой, сидел за столом и изучал меню поминальной трапезы, составленное матерью.

— Ну и наворотила тут мутер! — глухо пробурчал он. — Заливное из свиных ножек — это что? Холодец? А кутья? Это каша, что ли?

Лорик был совершенно раздавлен, до него наконец стало доходить, что нашей общей «мутер» теперь не будет никогда. Толку от него не было никакого, и все хлопоты легли на меня.

Правда, в квартире на площади Восстания возникли две интеллигентные отдаленные родственницы в трауре, но они в основном поили Лорика валерьяной, втихую подмешивали ему в горячее молоко снотворное, объясняя мне, что такие потрясения мальчику лучше переносить во сне, постоянно крутили на проигрывателе реквиемы Моцарта и Баха и плакали, слушая их.

Я закрыла лавку и металась, как полоумная, между Гришкой, которого надо было кормить и выводить, и кухней на площади Восстания, где я должна была готовить на двадцать четыре персоны: снять какую-нибудь кафушку или ресторан под такую интимную церемонию Ванюшины сочли слишком непристойным. Наверное, я бы запоролась с этой готовкой к поминкам, если бы не приехавший из Воронежа отставной генерал в парадном мундире с металлически-эмалевой от наград грудью. Он привез полтуши только что отстрелянного лося, ящик суперводки под названием «Стрижамент», и когда я, замотанная и заплаканная, подала ему какую-то закусь, пригляделся ко мне и спросил: