— Да ты не серчай. Это у меня, должно, от скорости. Чувствуешь, как жмем?

В ответ Самохвалов лихо прикрыл один глаз и выставил большой палец правой руки.

Навстречу паровозу гигантскими шагами бежали телеграфные столбы, мелькали прозрачные березнячки, испуганно шарахались в стороны молодые сосенки.

Максим Андреевич чаще обычного посматривал на часы.

— Ну как? — смущенно и радостно спрашивал помощник.

— Что — как?

— Я говорю: что они показывают?

— Известно — время показывают, — с каменным лицом отвечал машинист. — А у одного моего приятеля были часы, так те еще и месяц, и число показывали…

— Не мучайте, Максим Андреич!

— А-а, понял. Может статься, перекроем…

— Как это — может статься?

— Ну, ежели возражаешь, так наверняка перекроем…

Митя подошел к помощнику:

— Дай-ка я потоплю. А ты отдохни малость…

Самохвалов озорно сверкнул цыганскими глазами и протянул ему лопату.

Широко расставив ноги, зажмурившись от слепящего жара, Митя сильными, уверенными движениями посылал в топку уголь.

Самохвалов, наблюдая за кочегаром, вышел на середину будки.

— Видали, Максим Андреич, как топит? — И он ткнул пальцем в Митин нос, точно в кнопку звонка.

Машинист ухмыльнулся, погладил обкуренные усы.

— Скоро придется место для него опростать. — Самохвалов показал на сиденье у левого окошка.

— К тому идет, — задумчиво согласился старик.

— Всем хорош наш кочегар, — продолжал Самохвалов, — одно только непонятно: до сих пор не в комсомоле. Не то увиливает, не то сразу в партию собирается? А по всему можно сказать: авангард!

Митя услышал иронию в этих словах и, не раздумывая, кинулся в атаку:

— А я утром забыл, что ты комсомолец.

— Ладно, ладно, — миролюбиво замахал руками Самохвалов. — Про меня уже поговорили. Нет, правда, почему стороной держишься? Что у тебя?

Искренность и сердечность Самохвалова сбили Митин наступательный порыв. Он помолчал в раздумье и признался, что боится подавать: вдруг откажут? Тем более, Урусова. Сказала, что он еще не комсомолец.

— Когда это было! Под горячую руку и не такое можно сказануть, — возразил Самохвалов. — Как вы считаете, Максим Андреич, примут его?

Старик пристально взглянул на Митю.

— В прошлом году голосовал бы против. А нынче, будь я комсомолец, сам, пожалуй, отписал бы рекомендацию…

— Слыхал, голова? А от меня хоть сегодня получай… если не брезгаешь…

Митя стоял посреди будки. Внезапная радость расслабила его, отняла язык.

— Ну, чего ты, ровно подавился? — легонько толкнул его в плечо помощник машиниста. — Пиши заявление… На фронте-то как? Выдалась минутка между боями, садится человек и пишет…

Сколько раз рисовал он себе эту минуту, сколько думал о ней с мучительными сомнениями и надеждой, и вдруг минута эта настала. Настала так нежданно-негаданно! Радостное волнение мешало собраться с мыслями; те несколько слов, которые нужно было написать и которые давно уже написал мысленно, теперь разбежались, разбрелись куда-то, и он с трудом собирал их воедино.

«В комитет комсомола Горноуральского паровозного депо, — писал он, сидя на железном ящике. Буквы прыгали, слова ложились неровно, рука дрожала, наверное, не только от быстрого движения. — Я, Черепанов Дмитрий, паровозный кочегар, прошу принять меня в ряды Ленинского…»

— Насос! Стал насос! — закричал машинист. Тревога до неузнаваемости исказила его голос.

Митя вздрогнул, как от выстрела. Кинув на ящик тетрадь и карандаш, бросился к машинисту. Подбежал и Самохвалов. Максим Андреевич стоял, напряженно глядя в переднее окно. Большая рука его, оплетенная вздутыми венами, лежала на «кране машиниста». На левой щеке, под глазом, часто дергался мускул. Старик перевел тревожный взгляд на тормозной манометр; Самохвалов и Митя посмотрели туда же. Стрелка манометра быстро падала. Над паровозной трубой все ниже взлетал белый дымок, все слабее слышались вздохи насоса.

— Едем без тормоза, — подавленно сказал машинист. — Скоро уклон…

Растерянно потоптавшись, Митя кинулся из будки. По узкой площадке, огибающей котел, хватаясь руками за железный барьер, достиг умолкшего насоса, заглянул в масленку. Максим Андреевич и Самохвалов следили за ним. Митя знаками показал, что уровень масла достаточен, и, поджав губы и нахлобучив на самые глаза шапку, задумался.

Лесной коридор кончился. И сразу же начался уклон. Навстречу все быстрее летели придорожные березы и сосны, избушки путевых обходчиков, осиновые рощи, длинные заборы снегозаградительных щитов. Далеко внизу, под горой, будто чей-то рыжий вихор, растрепанно вздымался ядовито-желтый дымок медеплавильного завода на западной окраине Горноуральска.

— Полная груша масла, — сообщил Митя.

Максим Андреевич молча сосал потухшую трубку. Случись все это на ровном месте, он мог бы отлучиться, но на спуске, когда поезд идет с такой скоростью…

— Нужно в середину посмотреть, — сказал он.

— Я ремонтировал насос, — крикнул Митя. — Я открою, посмотрю…

— Михаил, займись насосом. Димитрий, на топку, — приказал машинист.

Огонь ревел как-то особенно злобно. Пламя будто хотело вырваться и поймать того, кто осмелился потревожить его. Бросив несколько лопат, Митя захлопнул дверцу и провел рукой по лицу: ему показалось, что на лбу и на щеках у него потрескалась кожа. И все-таки ему хотелось быть на месте Самохвалова. Он с завистью следил за помощником, когда тот, застегнув тужурку и наклонив голову, двигался по площадке к насосу и когда с красными исхлестанными ветром щеками вернулся в будку. В руках у него поблескивал бронзовый цилиндрик золотника насоса.