Группа прибывших постепенно расходилась. Часть их увез оранжевый автобус со странной табличкой «Смоленск» на стекле, другие строем направились на пересыльный пункт. Скоро я остался один у пустого самолета.

Вот так началась моя служба в Афганистане.

Разведбат действительно был недалеко. Минут через сорок я уже сидел на чемодане около штаба в тени масксети и раздумывал, ждать мне майора Петровского или же, как мне советовали, идти «забивать» койку в местном общежитии, потому как под вечер мест там может не быть.

Через час майор объявился. Он был почти на полголовы выше меня. Широкоплечий и немного сутулый, он быстро шел по коридору, заложив руки за спину. За ним, едва поспевая, семенил смуглый прапорщик, что-то негромко объяснял, размахивая руками. Не обратив на меня внимания, майор крепко толкнул плечом дверь кабинета.

– Детский сад! – прогремел он, шумно сел за стол, закурил, расплющив зубами фильтр сигареты. – Достаточно было взять в рейс любого сержанта! Максимов, это же так просто!

– Все сержанты были на сопровождении, – осторожно возразил прапорщик, но майор не стал его слушать.

– Довольно! Хватит рассказывать мне сказки! – Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и уже тише добавил: – Зла на вас не хватает…

Прапорщик, не рискуя снова вызвать гнев майора, молчал, покусывая кончики реденьких рыжих усов. Петровский, глядя сквозь меня, угрюмо произнес:

– Три дня нет выстрелов, и уже готовы в одних трусах по горам ползать… О-ох, тошно!

Он швырнул окурок в пустую консервную банку и стал массировать ладонями свою багровую крепкую шею.

Прапорщик тенью приблизился к майору и положил на стол чьи-то документы.

– Что это?

– Колчанский, Волков и Саетгораев, – одними губами ответил прапорщик.

– Вот, – мрачно сказал майор, близко-близко разглядывая фотографию на одном из военных билетов. – Вот к чему приводит наша доверчивость… Начинка для гроба!..

Прапорщик, опустив голову, молчал. Петровский сложил документы на краю стола и наконец обратил на меня внимание.

– А это кто у нас такой?

Я представился.

– Ясно, – ответил Петровский и с тоской посмотрел на мои запыленные ботинки. – Тоже хочешь стать героем? Станешь…

Минуты две он стоял ко мне спиной, о чем-то думал, глядя в грязное окошко.

Потом повернулся, стал ходить туда-сюда, массируя шею.

– Ты меняешь Оборина, третья рота. Наша, так сказать, «курортная зона»… Да, время летит, успевай только встречать и провожать. Вся жизнь так, наверное, пройдет: привет-прощай. – Он замер и целую минуту молча смотрел в одну точку. – Да, вся жизнь так может пройти… Эх, Оборин, Оборин! Жаль…

Он опять сел за стол, взял документы, потряс ими в воздухе.

– Видишь, какие у нас тут дела творятся? Эти бравые ребята поехали в карьер за песком. Есть тут недалеко такой, минут тридцать езды. В полуголом виде, ни одного автомата, ни одной гранаты – будто где-то под Одессой. И что же? Плохо знали дорогу, заблудились. Вот и не стало красивых парней. Вспороли животы, отрезали головы… Понимаешь, о чем я говорю? Здесь всегда надо чувствовать пальцем спусковой крючок, а не обниматься с главарями банд, как некоторые слишком добренькие товарищи…

Петровский посмотрел на часы.

– Третья рота стоит на охране трассы. Через полчаса на север пойдет колонна, я советую тебе сегодня же отправиться в роту. Принимай должность, изучай, так сказать, быт и нравы, – он тяжело вздохнул. – Все, прости великодушно, больше у меня нет времени. Послезавтра я подъеду, тогда и поговорим обо всем… Ну, будь здоров!

Он встал из-за стола, пожал мне руку, но не отпустил, будто еще о чем-то вспомнив.

– Да-а-а, – протянул он, глядя на меня с прищуром. – Есть один нюанс… Э-э, Макаров, не в службу, а в дружбу, узнай у дежурного, когда отправится колонна?

Когда прапорщик вышел, Петровский жестом показал мне на дверь, чтобы я плотнее прикрыл ее, и сказал:

– Сядь-ка на минуту.

Одной рукой он обхватил свой массивный подбородок, другой стал терзать карандаш, словно хотел проверить его на прочность.

Пауза затянулась.

– Понимаешь, – наконец сказал он, уткнувшись взглядом в перекидной календарь. – Пашу Оборина, которого ты меняешь, я знаю давно. Одно училище заканчивали… Парень он неглупый, красный диплом имеет. Детдомовец, характер волевой, даст слово – помрет, но выполнит. Одно только плохо – иногда увлекается сомнительными авантюрами. И понимаешь, упрямый, черт, никак не переубедишь его, стоит на своем – и баста! Приходилось мне и служебную власть использовать, хоть мы и однокашники с ним. Я все могу понять и все простить, но какую-то телячью доброту? Малодушие? Очень дорого за это платить приходится!