– Мать. Зрелость, плодородие, пик, – сказала она и закончила, подпалив стручок ванили и проведя надо мной: – Дева. Волшебство, обещание, рождение. У тебя столько же имен, сколько и лиц, – Артемида, Селена, Геката. Истинное же – Эрешкигаль, триединая богиня, великое женское начало, супруга Рогатого бога и властительница Иркаллы. В твоем лоне рождаются звезды, в нем же они умирают. Сейчас ты благословляешь клятву, что дает Старица Деве, а Мать – скрепляет.

Я сосредоточилась, взвешивая каждое звено заклятия. Невнимательность могла стоить мне жизни. На ведьм Эдлер нельзя было слепо полагаться: они легко вплетут лазейку в неправильную формулировку и оставят тебя с носом.

Пламя свечей всколыхнулось, отбрасывая непропорционально длинные тени. Краем глаза я уловила движение, и в ту же сторону повернул голову Коул. Очевидно, мне не померещилось, и одна из проворных теней действительно юркнула в камин, сливаясь с ним, но не сгорая. Запах, исходящий от пропитанных снадобьями поленьев, потяжелел. Ароматный дым заполнил залу, как если бы здесь бушевал пожар. Но он не был удушающим – лишь сладкий фимиам, очищающий все, чего коснется. Он лег на нас троих, как невидимая печать, и скрепил нерушимыми узами. Соль вперемешку с хворостом, которыми были выложены три лунные фазы, загорелся, едва не подпаля ковер.

– Старица Аврора Эдлер, – обратилась к ней Тюльпана, и тени вокруг сгустились. – Вручишь ли ты Деве Одри Дефо власть над своим ковеном в час великой нужды? И станут твои ведьмы ее ведьмами, все до единой. И будут они служить ей так же верно и беспрекословно, как и тебе. Испей крови Девы, если согласна, и ни у кого не будет над тобой большей власти, чем у этой клятвы.

Деревянный кубок с белым вином, одуванчиками и моей кровью застыл у губ Авроры, но она не спешила прикладываться к нему. Несколько секунд ее сомнений длились целую вечность. Жемчужное ожерелье стягивалось плотнее, а ее магия тлела на глазах, унося с собой последние крупицы блеклой жизни. Выбор, от которого зависели мы обе.

Я затаила дыхание, наблюдая за тем, как меняется отражение лица Авроры в зеркалах – неизбежное смирение, а затем отвращение от глотка терпкого варева. На миг мне почудилось, что одно из отражений подмигнуло мне, пока другие осушали кубок до дна, крепко жмурясь.

– Дева Одри Дефо, – Тюльпана повернулась, и огонь принялся лизать ее руку шершавым языком, когда она пересекла границу круга, протягивая мне драгоценный кубок, – прими услугу Старицы, для коей ты станешь Верховной в час великой нужды. Да будешь ты править ковеном ее мудро и милостиво, пока нужда в том не отпадет. Испей крови Старицы, если согласна.

Красное вино оказалось вяжущим и сладким, с оттенком розового масла и металлическим послевкусием. Оно тяжело осело на языке и мгновенно ударило в голову, налив ее свинцом. Проглотив все до капли, я облизнулась и отставила кубок, чувствуя, как наливаюсь и пухну от жара. Меня накрыло эйфорией, а Аврору – слабостью, с которой та откинулась на подушку, едва не задев круг из хвороста и не подпалив себе волосы.

Тюльпана со звоном соединила два пустых кубка и вскинула руки над головой:

– Да будет так!

Все свечи потухли, и знаки лунных фаз тоже. Лишь камин мигнул, будто чихнул от наведенной нами пыли, и продолжил трещать дальше. Все перед моими глазами плыло, но я сфокусировала взгляд на Коуле, подскочившем к Авроре: глаза у той закатились, а рыжие волосы за считаные секунды припорошило инеем седины.

– Одри, – позвал он, пока Тюльпана оглядывала царящий в зале кавардак как свидетельство свершенного волшебства, которое можно было с гордостью вписать в ее ведьмовское портфолио.

Подчинив себе вялое тело, я подползла к Авроре и уложила ее на церемониальное покрывало, сдвинув белый воротничок платья, чтобы найти застежку.

– Быстрее, – поторапливал Коул, глядя на меня потемневшими глазами, в которых читалось столько же тревоги, сколько и восхищения. – Сердце еле бьется.

Я кивнула и поддела застежку ногтями, мимолетно пройдясь пальцами по черно-белым жемчужинам и любовно погладив каждую. Вестники даров откликнулись, потеплели и, расслабив нить, выпустили Аврору из стальных клещей, позволяя мне снять их и навсегда вернуть себе.

– Вы мои, – прошептала я, надевая ожерелье. Оно обняло мою шею, приветственно жужжа. – Я больше никому вас не отдам!

– Мама?

На лице Тюльпаны, склонившейся над неподвижной Авророй, застыл испуг, который прежде мне видеть не доводилось, – тайная фобия каждого ребенка, всплывшая на поверхность нежданно-негаданно.

Аврора зашевелилась, завертела головой, и Тюльпана облегченно выдохнула. Мы втроем отодвинулись, давая ей больше пространства и воздуха, когда она села, приходя в себя – все еще старая и высушенная, но хотя бы живая. Она внимательно ощупала свою шею – медленно, сантиметр за сантиметром, будто боялась снова обнаружить там жемчуг, – а потом просияла и захлопала в ладоши от радости.