Во главе города стоял консул, которого ежегодно назначали из Генуи. При консуле состоял совет городских попечителей — провизоров, ведавших торговлей, полицией и коммунальными службами, совет старейшин из восьми человек, а также два массария, ответственных за финансы, начальник стражи и шестнадцать синдиков — судей.

Административным центром города была цитадель. Там располагалась резиденция консула и пристроенное к ней здание суда, где синдики вершили правосудие, не гнушаясь использованием знаменитой «машины для пыток». Рядом размещались казначейство, контора для проверки весов и взимания пошлин с сыпучих товаров, магазины и торговые склады. В цитадели же была и резиденция латинского епископа.

Подворье тянулось длинной линией вдоль берега моря. В его тесных густонаселенных кварталах жили местные и заезжие купцы, мелкие торговцы, ремесленный люд, городская голь. Здесь же находились караван-сараи, лавки, ремесленные мастерские. Не было недостатка и в шумных кабаках, где продавали в розлив прекрасное крымское вино.

Кафа просыпалась на заре и ложилась спать с заходом солнца. Городские власти требовали от жителей запирать ворота домов не позднее восьми часов вечера летом и в девять зимой. Ослушавшегося ожидал денежный штраф. Исключение составляли караван-сараи, где разрешалось бодрствовать на час позже.

Неподалеку от Солхата — Старого Крыма — стоит огромный пятиугольной формы караван-сарай. Мартовская травка у массивного, украшенного резьбой портала вся в заплешинах — вбита в пыль, вытоптана тысячами ног.

Внутри чистота и простор, вдоль стен тянется айван — крытая галерея, своды которой покоятся на ажурных деревянных колоннах, в глубине айвана резные двери келий, предназначенных для торговых гостей. У водоразборного фонтана, что в центре внутреннего двора, толчея и гвалт — правоверные, прибывшие из разных стран, знакомятся, делятся впечатлениями, обмениваются новостями, рассказывают всякие байки и небылицы.

В Кафе лающая латинская речь да угрюмые колокольни с массивными крестами наполняли сердце тревогой и унынием. Иное дело Солхат, блистательная резиденция ордынского наместника, где много единоверцев и в мечетях звучит хотя и коверканный, но родной арабский язык.

Солхат со всех сторон обнесен мощной крепостной стеной. В центре города обращенная к югу базилика мечети, построенной еще в 1314 году Узбеком, могущественным ханом Золотой Орды.

Остановка в Солхате была кратковременной. Влиятельный крымский наместник эмир Тулуктимур оказал Ибн Баттуте почет и уважение, подарил денег и коня и пригласил ехать с ним вместе в Сарай, столицу Золотой Орды.

Тронулись в путь затемно. Еще в Солхате Ибн Баттута приобрел три телеги. В одной, просторной, с войлочным верхом, он разместился вдвоем с наложницей. Другая, поменьше, была предназначена для Афифа ад-днна Таварзи, которого Ибн Баттута называл своим другом. Третья, запряженная тройкой верблюдов, составляла обоз. В ней ехали гулямы, охранявшие сундуки с добром.

«Телегу татары называют арбой, — писал Ибн Баттута. — Ее тащат две или больше лошадей. Иногда волы или верблюды, в зависимости от легкости или тяжести телеги. Возница садится верхом на одну из лошадей, в руках у него кнут, а также длинный прут, которым он уточняет направление. На телеге сооружается арка из деревянных прутьев, связанных тонкими кожаными ремешками, на них наращивается войлок, и в нем есть два окна. Изнутри все видно, а снаружи не угадать, кто внутри. Люди спят, едят, читают, пишут на ходу…»

Путь в Сарай лежал через степь. Несколько дней подряд шли дожди, земля еще не просохла, и тяжелые телеги двигались медленно, оставляя глубокие колеи.

Утренние заморозки затягивали лужицы тонким ледком, который похрустывал под копытами лошадей. К полудню припекало солнце, неразговорчивые возницы распахивали полушубки, заложив кнуты под мышку, яростно чесались.

Перед полуднем делался привал: крытые фургоны съезжались, образуя круг; лошадей, волов и верблюдов распрягали и пускали пастись под присмотром погонщика или одних, не опасаясь воровства.

«Если у кого-нибудь найдут краденую лошадь, — вспоминал Ибн Баттута, — его заставят вернуть ее хозяину, а вместе с ней еще девять лошадей. Если же он не в состоянии сделать это, то забирают его детей. Если же у него нет детей, то его казнят, отрубая голову, как барану».

На привалах погонщики складывали в кучки высушенный конский или воловий навоз и разводили костры, на которых варили жирную похлебку — дуги. Из дымящегося прокопченного котла ее разливали по мискам и добавляли кислого молока. Ибн Баттуте такая еда была не по вкусу. Эмир Тулуктимур добродушно посмеивался, рукой нащупав в котле кусок баранины пожирнее, протягивал его гостю. На одном из привалов Ибн Баттута решил угостить эмира халвой, припасенной еще в Синопе. Но Тулуктимур наотрез отказался от подарка.

— Для мужчины есть сладости — позор, — пояснил он обескураженному магрибинцу.

И тут же рассказал, как однажды хан Золотой Орды Узбек предложил одному из своих мамлюков кусочек халвы, обещая за это даровать свободу ему и его многочисленному семейству. Оскорбленный мамлюк не припал предложение своего властителя.

— Даже если ты велишь убить меня, я не прикоснусь к сладкому, — ответил он с достоинством.

Ибн Баттута слушал и удивлялся. Все было в диковинку в этой степной стране, многие обычаи казались нелепицей и вздором. Наблюдательный магрибинец не мог не заметить, сколь иллюзорным было господство ислама у степняков: в городах эмиры и нойоны молились, как всюду, пять раз на дню; кочевники же не молились вовсе, а если их заставляли делать это, то, сев на четвереньки, они припадали лбами к земле, глядели исподлобья немигающими пустыми глазами. Даже высокопоставленные вельможи не знали арабского, не умели читать и писать, и улемами были, как правило, ученые хорезмийцы, самаркандцы, бухарцы, персы из Хорасана, арабы из Месопотамии, турки из Коньи, Сиваса, Денизли.