Маза проснулся помятым и потоптанным, с мутью в глазах, с кирпичом в животе. Челюсти оне­мели, ноги гудели от комариных укусов, тело покры­лось мылким потом. Рядом в таком же состоянии ле­жал Барабанов. Еще в комнате находился Николай Марков, который пил холодный чай и читал газету с помидорными пятнами. На солнцепеке за окном за­горали Пузан с Внуковым, и Ричард, умостившись на чурбаке, что-то писал.

– Свинья, Николай... — позвал Маза. — Вы обе­щали меня сегодня за земляникой сводить... Слово-то держать надо...

– А кто это не держит слова? — строго спросил Николай.

– Ты, к примеру...

— Я? Почему это я?

— Ты. Потому это ты.

— Тогда вставайте, — сразу заявил Николай. — Решили — так идем. Эй, Свинья, чего разлегся?..

— Ой, да потом сходим!..— запаниковал Свинья. — Кто тогда будет жуков из эфира доставать? Алек­сандр Серге...— Тут он осекся.

— Дам в дыню.

— Ладно-ладно, — проворчал Свинья. — Раскомандовались... Вот стану профессором, все плакать будете... А то давай человека-то прямо из постель­ки... Ричарда зовите... И этих...

Услышав окрик, Пузан и Внуков направились к ломику, а Ричард подумал, не нанесли ли ему оскорб­ления этим предложением, и встал немного погодя.

— Орать-то зачем?.. — пробурчал он, входя в комнату. — Я тут, кстати, рассказ новый написал... Давайте я прочитаю, а потом мы двинемся...

Подумал я и решил комод приобрести, куда все складу, а на нем все поставлю, благо что ничего нет.

Дело, размышляю, малохлопотное и быстрое.

Получаю зарплату и мирно иду в мебельный, где трудящиеся комодами и прочей добротностью обзаво­дятся.

Покупаю, а грузчиков, говорят, нет. Ну, сам попер, а живу от этих хамлов далече. Вначале волоком, а потом таранить стал. Хотел в трамвай сунуться, но кондукторша ящик из моего приобретения выхватила и на голову мне напялила.

— Будьте добры, — закричал я, — снимите это об­разование, а то я могу комод выронить по принципу невозможности вести обзор!

На что меня обозвали и выпихали из трамвая.

Своею силой довлек я гнусный комодище, взопрел весь, пока заволок его в свою комнатушку. Отдышался и решил внутрь взгляд бросить. Открыл самый боль­шой ящик и засовал туда голову для осмотра, когда же обратно хотел извлечь ее, то не получилось.

Заревел я диким голосом, но никого не было. Попла­кал я, поплакал да и уснул в комоде. На счастье свое, дверь не успел запереть, утром почтальон пришел, по­звал слесаря, он и развалил, сволочь, весь комод.

Остался от покупки один нижний ящик, и тот с сучковатым дном. Так я еще и от него бед натерпелся.

Насыпал я в него земли и горох высадил. Горох со­зрел, понабежали мыши и смолотили горох, а за ком­панию и сервант, только что мною купленный.

Вот оно, наше-то коммунальное ротозейство к че­му приводит!

Конец рассказа Ричарда «Комод»

Тем временем у Пузана попросили кружку для земляники.

— Безнравственно просить кружку у человека, которого ты в душе ненавидишь, — сказал Витька Барабанову.

– Что ж такое-то, беда!.. — запричитал Сви­нья. — Если быть до предела откровенным перед са­мим собой, то без обиняков и экивоков можно сме­ло заявить, что это не я, а Николай Марков кружку просил!

– Вот ему и дам, а тебе, свинье, нет, — ответил Витька.

– Ты, Витька, ктырь, — сообщил ему Свинья.

Собравшись, они вышли из домика и пошагали к воротам. У ворот на табуретке сидел Тимофей Улыбка.

— Куси их, Кондей, — улыбаясь, пихнул он ногой Кондея.

Маза быстро перекочевал в хвост процессии.

— За что же это нас кусать-то!.. — возмутился Свинья, проходя в ворота. — Идут люди, прилич­ные, интеллигентные, научные работники, не тро­гают никого, и вдруг собака огромная — мчится, лает!..

— А не ходите мимо без колбасы, — пояснил Ти­мофей.

Долина, куда они спускались с холма, была подер­нула маревом. В высокой траве отчаянно стррр-тррр-трррекотали хортобионты. За желтым валом плотины раскаленным жидким серебром пылал водохран. В бешено-голубом небе изредка проносилась птица и медленно плыл тяжелый облачный дредноут. Они плавно погрузились в запах разогретого ас­фальта, горячей пыли и изнуренных зноем трав. Они разделись и разулись, и каждый их шаг отпечатывался на тысячу лет.