Гостья ушла. Ляля подсела поближе к больному, старуха рассказывала, какой чудесный в этом году буфет на участке, масло завезли ящиками, люди берут по два кило, сырокопченая московская колбаса не хуже, чем была когда-то у Дубинина, на Дерибасовской, угол Преображенской, — Дегтярь, ты помнишь эту колбасу! — и отдельно похвалила пластинки: Утесов, Лемешев, Клавдия Шульженко, Рашид Бейбутов и целый комплект ансамбля песни и пляски Советской Армии.

Больной лежал на спине, глаза были закрыты, Малая вдруг хлопнула себя по колену: старая дура, как она не догадалась раньше сказать, чтобы сделали громкоговорители на полную силу, пусть наш Дегтярь тоже получит удовольствие.

— Малая, — больной повернулся на левый бок, на правый, потом опять на спину, — Малая, мне что-то не по себе.

Клава Ивановна внимательно посмотрела, сказала, наверно, ему лучше посидеть, чем лежать в постели, она сейчас пошлет за своей качалкой, больной в ответ горько усмехнулся, провел рукой в сторону двери, пусть идут, ему хочется подремать. Ляля заупрямилась, Клава Ивановна насильно взяла за руку, та состроила такую страдальческую мину, что надо было дать хорошо по щекам, в коридоре вдруг приткнулась лбом к стене, словно какая-нибудь кисейная барышня, старуха не на шутку рассердилась и пригрозила отправить на Слободку, там хорошо полечат.

Как только гости ушли, позвонили с фабрики, Ионе Овсеичу пришлось дважды назвать себя — то ли не расслышали, то ли не узнали, — на участке проголосовало девяносто восемь процентов, в связи с этим запрашивали, нельзя ли отпустить тех агитаторов, которые уже обеспечили по своим дворам сто процентов. Иона Овсеич спросил, на каком месте идут по району, оказалось далековато, где-то на третьем-четвергом, часть агитаторов разрешил отпустить, а остальные пусть включатся для помощи отстающим: надо выйти, во что бы то ни стало, по крайней мере, на второе.

С улицы донеслась песня «Широка страна моя родная», Иона Овсеич невольно вздохнул, припомнился тридцать седьмой год, когда по всей Одессе — в кино имени Фрунзе, Постышева, Короленко, Уточкина — показывали картину «Цирк». Люди смотрели по пять раз, и каждый раз снова переживали за Любовь Орлову и ее маленького сына-негритенка, она пела немножечко в нос, с американским акцентом, под самым куполом цирка: Мэри верит в чудеса, Мэри едет в небеса! — и могла в любую секунду сорваться с этой смертельной высоты на землю. А в конце картины, радостная, со счастливой улыбкой на лице, она шагает вместе с нашими людьми в одной колонне, рядом с ней красавец Мартынов, все в белых свитерах, как на физкультурном параде, и хором поют:

Пластинка закончилась. Иона Овсеич вытер ладонями слезы, в комнате воцарилась тишина, как будто вдруг, в самом разгаре, оборвался праздник, мучительно хотелось повторить все сначала, чтобы вернулась молодость, тридцатые годы, когда начали строить коммунизм, и никто не думал про войну с Гитлером, которая отодвинет коммунизм на пятнадцать, а может быть, и на все двадцать лет. Иона Овсеич громко застонал: больно подумать, сколько миллионов людей, не говоря уже о погибших, ушло и, вероятно, еще уйдет за эти годы, так и не увидев своими глазами.

В одиннадцать часов позвонили с фабрики, проголосовало свыше девяносто девяти процентов всех избирателей, вышли на второе место в районе. Иона Овсеич сказал, что можно отпустить еще несколько агитаторов, в первую очередь, семейных, а остальных надо разослать по адресам, пусть дежурят у ворот, у дверей, в парадных, где угодно, но до двенадцати должны обеспечить стопроцентную явку.

От резких движений, когда говорил по телефону, в боку начало снова колоть, хотелось засунуть палец между ребрами, чтобы точно определить место, пока шарил и ощупывал себя, прибежала Орлова, вся запыхалась, раскраснелась, и на ходу закричала: сто! Больной поднял голову, взял со стула часы, секундная стрелочка быстро делала круг за кругом, как будто кто-то подгонял и подстегивал, положил на место, от сильной боли над переносицей собрались складки, и сказал осипшим голосом:

— В этом году на один час двадцать минут раньше, чем в прошлом.

Через полчаса приехала скорая помощь, Бирюк и Хомицкий помогли снести больного, сзади шли Клава Ивановна с Орловой, Иона Овсеич смотрел вверх — потолок, лестница, кусочек неба, — все плыло и качалось, тело сделалось непривычно легким, вроде не стало опоры, вроде земля, которая всю жизнь притягивала, вдруг отпустила, и повис где-то в пространстве.

Старуха Малая хотела сесть в карету, врач сказал, нельзя, захлопнул дверцу, и поехали. Улицу Карла Маркса, на углу Ярославского, перекопали, клали новый асфальт, пришлось объезжать по Бебеля и Ленина, казалось, везут в другой город, так долго добирались. Мимо проносились черные ветки деревьев, черные провода, их было поразительно много, февральское небо проглядывало отдельными клочками, где-то внизу звонили трамваи, гудели автомашины и внезапно врывался истошный голос тачечника: «Поберегись!»

В больнице Сталинского района был сегодня ургентный день, приняли без особых разговоров, но чувствовалось, что недовольны, койки приходилось ставить уже в коридоре, а впереди был долгий зимний вечер и целая ночь. Дежурный врач взял направление, записал больного в книгу приемов, велел сестре поставить ему градусник, а сам пошел в отделение. Еще не начинались сумерки, но было явственное ощущение, что на дворе поздний вечер, темно, а здесь, в приемном покое, уютно горела желтая лампочка, от кафельной печки по-домашнему веяло теплом, казалось, вот-вот зайдет мама, родная мамочка, и скажет: это не настоящее, это только сон, проснись, мой мальчик.