И то сказать, даже в этом запущенном и убогом районе это строение выделялось особо неприглядным видом. Крышу его покрывали палатки, шалаши и фанерные лачуги, а вокруг распространялось отвратительное зловоние.

На улюлюканье позади них раздался отклик снизу. «Пыльники» приближались, и деваться беглецам, кроме как вперед, было некуда.

Когда они побежали по крыше мимо лачуг и шалашей, оттуда стали выглядывать бледные, изможденные лица их обездоленных обитателей, на которых даже не было написано особого любопытства или тревоги. Эти люди привыкли безучастно сносить тяготы и не ждали от жизни ничего хорошего.

Между тем боевые вопли донеслись и со стороны дальнего конца крыши: бандиты с улицы забежали вперед, поднялись на крышу соседнего здания и спешили навстречу своим, чтобы зажать беглецов в клещи. Следуя за Штерном, беглецы попятились к чердачной двери, ведущей во «Врата ада».

Как ни противны были запахи на крыше, им было не сравниться с ужасающей вонью в трущобном чреве. Даже зажимая носы и рты, было трудно справиться с подступавшей тошнотой, но, когда Штерн непроизвольно застонал, Джек извлек и раздал маленькие капсулы с нашатырным спиртом, которым они смочили носовые платки. От этого щипало глаза, но вонь частично нейтрализовалась.

Теперь, однако, встал вопрос о том, как найти дорогу через кошмарную гробницу с ее скудно освещенными коридорами, наполненными испарениями ламп и керосиновых плит. Похоже, дом строили без всякого плана, путаница ходов, лестниц и переходов не укладывалась ни в какую систему; хорошо еще, что, когда они в поисках выхода пробегали по проходным комнатам или вламывались в чьи-то обиталища, никто этим не возмущался. Трущобные жители привыкли к вторжениям, да и защищать им здесь, в вонючих конурах с убогой обстановкой, было решительно нечего. Некоторое любопытство проявляли разве что отъевшиеся, размером с терьеров, ничуть не боявшиеся людей крысы. Открыв одну дверь и осветив таким образом темную конуру, беглецы были поражены тем, что дальняя стена стала таять, и не сразу поняли, что она просто была покрыта плотным слоем тараканов.

В одной похожей на пещеру комнате Дойл, пока не сбился со счету, насчитал минимум шестьдесят обитателей, по большей части искавших уединения во сне, неотличимом от смерти. Чем ниже они спускались, тем сильнее и гуще становились запахи, и повсюду, куда бы они ни вторглись, царила угрюмая тишина. Они наткнулись на семейство из шести человек, собравшееся вокруг свечки под лестничным пролетом, вокруг валялись скудные пожитки. Дойл читал трогающие душу рассказы Диккенса о жизни бедняков в Лондоне, но ничто из того, что он когда-либо наблюдал, не могло сравниться с этой непереносимой нищетой, а главное, со столь полной духовной опустошенностью, о чем свидетельствовали лица обездоленных.

«А ведь все эти несчастные устремлялись в Нью-Йорк, движимые великими планами», — подумал Дойл, чьи чувства кружились в жарком водовороте жалости и ужаса.

Они спустились на три этажа и только тогда поняли, что не слышат никаких звуков преследования. Похоже, в эту клоаку не желали забираться даже «пыльники», да и зачем: достаточно было одной группе бандитов остаться на крыше, другим дождаться внизу. Так они и сделали: выглянув в окно, беглецы увидели, что на улице, перед главным входом, их дожидается не меньше дюжины головорезов.

— Что будем делать? — спросил Штерн.

Джек промолчал, определяя по внутреннему компасу их точное местонахождение, а потом быстро повел их в одну из забитых деревянными топчанами и вшивыми голодранцами каморок, обитатели которой уставились на них, как овцы на волков. Дойл заметил завернутое в тряпки тело мертвого ребенка. Джек распахнул единственное окошко комнаты и прикинул расстояние до следующего здания: восемь футов через вентиляционный колодец. Когда запуганные обитатели разбежались врассыпную, Джек вынул из-под полы своей куртки короткий железный прут, которым поддел и вытащил из пола нетвердо державшуюся половицу. Он работал упорно, с невозмутимым выражением лица, — единственный, на ком вся эта беготня никак внешне не отразилась. Если когда-то, как помнилось Дойлу, его приятель действовал чересчур решительно, то теперь все в нем подчинялось суровому расчету.

Доску, как шаткий мостик, перекинули через шахту, и Джек, испытывая ее на прочность, пошел первым. Когда он достиг середины, она опасно прогнулась, но выдержала, и Джек исчез, разбив окно соседнего дома, нырнул в темноту, готовый укоротить всякого, кто попытался бы дать отпор столь бесцеремонному вторжению. За ним последовал прижимавший к груди книгу Штерн, потом Иннес, преодолевший проем в три легких шага, и замыкал шествие Дойл, не в силах заставить себя ни закрыть глаза, ни посмотреть вниз, когда доска заскрипела. А когда она прогнулась и закачалась, у него и вовсе сердце ушло в пятки. Он испуганно вскрикнул и замер на месте.

Вскоре выяснилось, что, как ни призывали его друзья, Дойл, похоже, был категорически неспособен сделать еще один шаг вперед: между его мозгом и ногами произошло короткое замыкание. Даже улюлюканье бандитов, явно свидетельствовавшее, что его возглас привлек внимание, не могло сдвинуть его с места. Вокруг уже летали камни, а ему так и не удавалось убедить ноги в том, что еще от одного шага эта доска не треснет и он не свалится и не разобьется насмерть. В реальности же падением и смертью грозила неподвижность, потому что от давления по прогнувшейся доске стала распространяться паутина трещинок.