Как бы то ни было, если он добрёл до костра и выпил молоко, он сейчас всё равно призрак...

Если бы я умел это, - ещё какое-то время думал на ходу Линецкий, - я бы написал это маслом...

Но вскоре он перестал думать о живописи... Под ногами у него всё перемешалось: суша, море, сны, холсты...

"Оглянись, незнакомый прохожий... Мне твой взгляд неподкупный знаком..."

Они шли и шли... Без конца.... На бреющем полёте... "На честном слове и на одном крыле..." - пел Переверзев... Или Линецкому это только казалось?

Интересно, что сам приход в посёлок Линецкий потом вообще не мог вспомнить...

Последнее, что он помнил, был толстый сорокалетний мальчик, искавший "чёрное молоко"...

Да хоть бы и белое... Где я ему возьму "молоко" в три часа ночи?
– повторял он, не понимая, что с ним происходит...

На следующий день стало ясно, что он заболел. Чем - неизвестно, просто подскочила температура.

"Наверно, это торможение в верхних слоях атмосферы", - думал он...

Задача была - избежать сгорания в нижних её слоях...

Вечером температура явно продолжала подниматься, и Переверзев решил, что Линецкому одному со всем этим не справиться.

Врач из Киева, живший в соседней палатке, уже уехал, и всё, что Переверзеву удалось, - это прислать Линецкому сестру милосердия.

В их отстутствие на холме появились две старые знакомые Переверзева...

Их красочная заграничная палатка была похожа на присевшую на холм чёрно-красную бабочку...

Они принадлежали к числу старожилов - если разделить жизнь на две части, южную и северную... Что примерно и происходит - в памяти... Обе были из Москвы, одна играла на скрипке, другая - на арфе, в двух разных оркестрах.

Обе всё время были на гастролях и друг друга среди года почти не видели. Поэтому отпуск всегда проводили вместе.

Всегда в Коктебеле.

Она положила руку Линецкому на лоб.

– Горячий. Тридцать девять, наверно, или все сорок. Но это быстро пройдёт. Если будешь меня слушать.

– Слушаюсь, повинуюсь...

– Хорошо. Во-первых, не думай, что ты обязан меня трахнуть.

– ?!

– Дело в том, что я предпочитаю женщин. Во-вторых...

Линецкий пил травяной чай и слушал её странный монолог... Она говорила о впечатлении, которое на неё произвёл Папа Римский Иоанн Павел II... Она незадолго до этого видела его, во время гастролей... Она говорила об острове Лесбос... Она зачем-то даже цитировала Линецкому стихи Сапфо... Чуть погодя она делала пассы над ним, и бормотала: "У тебя есть дырка... Вот в этой чакре... Это твоя астральная связь с женой... В эту дыру всё проваливается..." Линецкий думал, глядя на её руку, что она продолжает играть на своём древнем инструменте, закрывая глаза, он видел решётку струн...

– Ты можешь сыграть концерт Гайдна для арфы?
– спросил он.

– Почему Гайдна? Может быть, Генделя?

– Да-да, Генделя... Или Волленвейдера...

– Ты думаешь, она у меня с собой?

– Кто тебя знает... Рояль в кустах... Арфа - стриптиз рояля... Может быть гитара? Гитары тоже нет? Ну что такое... Но струны всё равно, везде и всюду... Пронизывают... Вся вселенная из струн, ты знаешь... Это самая правильная на сегодняшний день теория... Всё - только бряцание ржавых русских струн... Нет-нет, ты не уходи...

Проснувшись утром, Линецкий сразу понял, что выздоровел. Он вспомнил, что такие вспышки бывали у него на Юге. На Севере то есть они были не такие краткосрочные, ОРЗ, грипп, минимум - неделю... А на побережье, как правило, день-два, и всё проходит, и что это было неизвестно, да и какая потом разница... Вера лежала у другой стенки палатки. Кажется, он заснул в её обьятиях. Семь потов сошло с него, спальник был совершенно мокрый, неудивительно, что Вера откатилась к другой стенке...

Линецкий смотрел на её руку и ничего не мог понять, какая-то странная комбинация из пальцев... Вера во сне показывала дулю? Нет, тут было что-то другое. Часть пальцев торчало в противоположную сторону... А увидев ногу Веры, Линецкий почувствовал, что у него едет крыша... Ступня раздваивалась, это была какая-то странная лапка...

Это было особенно странно, во-первых, потому что он этого накануне не заметил. И во-вторых, её совершенное тело модели... Всё это никак не вязалось... И она ведь играет на арфе, - вспомнил Линецкий.

– Страшно?
– сказала она.

– Нет... Я удивляюсь только тому, как я мог не заметить...

– У тебя была высокая температура, да и темно... Днём ты видел меня издали, тапки я снимаю только, когда вхожу в воду...

– Но в палатке было не так темно, ты зажигала свечи...

– Нет, только ароматную палочку...

– Ты делала пассы...

– Я их делала твоей рукой... Ты даже не заметил.

– Ты... Ты очень красивая, правда...

Линецкий почувствовал, что тут надо предъявлять другие доказательства, он начал целовать её губы, шею, грудь, губы, грудь...

– Мои родители жили возле горы, которая внутри была из урана.

– Возле этой горы?
– Линецкий кивнул головой в сторону Орджоникидзе.

– Нет. Далеко... Мы жили на Урале. Красивая, говоришь? Красота - это только та часть, которую вы способны вынести...