— В фильмах он картавил как-то не так… поменьше… — заметил Витька.

Веня пожал плечами.

— В фильмах у него и лоб пошире, и росту побольше… а этот — замухрышка какой-то. Ты уверен, что это он?

— Что вы там шепчетесь? — возмущенным фальцетом вскричал коротышка и подошел к столу. — Это безобаазие! Я-то ебую газет!

— Что-что? — Вадик недоуменно заморгал глазами. — Что вы делаете с газетами?

— То ебую!

— Он требует газет, — пояснил Веня, окончательно входя в роль переводчика. — Ты разве не помнишь? В кино он всегда в первую очередь требовал газет. Все сходится.

Вадик послушно снял трубку селектора.

— Алло! Шестой? Мне нужны газеты. Да уж конечно свежие, а не под обои клеить! А мне плевать, что в море. Пошли на берег вертушку. Срочно! Какие газеты?.. Веня, какие газеты?

— Все! — прокричал коротышка, опережая Веню. — Все, что будут. И жуй налом.

— Шестой, слышал? Все газеты, что будут и… гм… жвачку за наличные!

— Какую жвачку, Вадик? — вмешался Веня. — Он сказал «и журналы».

— Шестой! Жвачки не надо! Бери только газеты и журналы, но все. Повтори!.. Выполнять! — Вадик положил трубку и перевел дыхание.

Коротышка, прищурившись, смотрел на него, перекачиваясь с пятки на носок. На лице его играла недобрая улыбка.

— А вы, значит, капиталист. Из сочувствующих. Таких всегда много находится впи иуд пельмен!

— В период перемен… — перевел Веня в ответ на вопросительный вадиков взгляд.

— Мы потом все говно астеляем, — добавил лысый карлик и мелкими шажками отошел к иллюминатору.

Веня молчал.

— Веня! — умоляюще произнес Вадик. — Что он там с говном делать собирается? И зачем?

— Все равно расстреляем, — перевел Веня. — Хотя вариант с говном тоже подходит.

— Кого расстреляют?

— Тебя, кого же еще…

— А вас?

— Ишь, разбежался! — злорадно ухмыльнулся Витька. — О нас пока речи не идет. Мы попутчики из интеллигенции.

— Вот-вот! — откликнулся коротышка, энергично грозя пальцем. — Именно так, батенька: попутчики. Поедатели!

— Поедатели чего? — не понял Витька.

— Поедатели человечества, батенька! Ебуче-кистянского человечества!

Вадик беспомощно всплеснул руками.

— Веня? Ну что ты молчишь? Переводи! Вроде как, человечество мы сегодня не поедали.

— Да не «поедатели», а «предатели», — неохотно произнес Веня. — Предатели рабоче-крестьянского человечества.

— Да-с, батенька! — подтвердил коротышка. — Именно так-с!

В кают-компании повисло молчание. Вадик растерянно покачивал головой, Веня угрюмо смотрел в стену, Вовочка по-прежнему пребывал в глубоком столбняке. Он единственный еще не вымолвил ни слова с момента чудесного воскрешения вождя мирового пролетариата. И снова Витька очухался первым: ученые вообще редко чему удивляются дольше простых смертных. В особенности, когда есть чего выпить. Позвякивая горлышком бутылки о стекло стакана, Витька налил себе сто пятьдесят грамм, выпил залпом, постоял, прислушиваясь к внутренним ощущениям и налил еще сто.

— Владимир Ильич, — сказал он, передавая стакан коротышке. — Меня всегда интересовало… все эти капиталисты из сочувствующих… Морозов, Третьяков, Рябушинский… Они что, совсем-совсем не подозревали о своей будущей участи, когда вам деньги давали? Неужели ничего не понимали?

Воскресший осторожно принял стакан и понюхал.

— Да пейте, не отравлено! — заверил его Витька. — Я же специально из той же бутылки и в свой стакан налил, знал, что не поверите. Так что про Морозова-то?

Коротышка осушил стакан. Пил он мелкими глотками, далеко отставив мизинчик. Закусывать не стал, а склонил голову набок и замер, будто сопровождая водку на ее коротком пути изо рта в душу, как это делают очень опытные выпивохи, сильно соскучившиеся по процессу.

— Пью восходно! — он оглядел собравшихся повлажневшими глазами. — Зачем запищали?

— «Восходно» — это с утра, что ли? — переспросил Вадик, обрадовавшись наличию хоть каких-то сходных интересов. — Я тоже. Пью и восходно, и закатно.

— Да не так, Вадя, — с досадой оборвал его Веня-переводчик. — Что ты, я не знаю… Тоже мне, нашел родственную душу… Он сказал: «Превосходно! Зачем запрещали?»

— Да-с… в последние годы мне запищали пить… — коротышка протянул Витьке стакан. — Из той же бутылочки, пожалуйста, будьте ласковы. Да-с… Что же касается упомянутых вами субъектов, то отчего же не понимали? Понимали, да еще как. Мы им все объясняли, в деталях — вот как я нашему хлебосольному хозяину. Ничего не ска и вали.

— Не скрывали… — перевел Веня.

— Тогда почему?

Коротышка снова выпил, повторив ритуал с точностью до мизинчика, но на этот раз закусил, не удержался.

— Почему, почему… — жевал он громко, чавкая и причмокивая. — Плохо же вы понимаете человеческую психологию, батенька. Пожалуйста, из той же бутылочки. Знали бы вы, сколько людей аж даются для смет и…

— Рождаются для смерти… — перевел Веня.

— …и потом всю свою жизнь умоляют, чтобы кто-нибудь согласился их повесить. Таких много, нужно их только отыскать. Леня Каасин был большим специалистом в этой области. Капиталисты буквально стояли к нему воче едисве евкой.