«Ну зачем ты так, Галюня?» — примирительно сказал Фима, идя к выходу на улицу.

«Галюня… гальюня…» — захихикал Бо?рис, провожая хозяина взглядом. Потом он тщательно прожевал кусок и произнес, четко выговаривая слова, чтоб ни одно, не дай Бог, не пропало:

«Галочка, я вам рассказывал, что такое гальюн?»

«А пошел ты…» — Галочка вскочила и выбежала из комнаты, оглушительно хлопнув дверью, так что последние слова, содержащие точный адрес, оказались слышны только ей самой.

«Ну зачем ты так, Боря? — сказал один из Алексов, мучительно проталкивая слова через похмельную тошноту. — Нехорошо. Алекс, скажи ему.»

Но второй Алекс молчал, как камбала, расплющенный невообразимым, хотя и привычным, алкогольным отравлением. Из полной отключки он, как правило, выбирался только после двух часов дня и трех банок пива.

«Хорошо, хорошо! — уверенно жуя, возразил Бо?рис. Он даже начал немного любить жизнь, что, вообще говоря, происходило с ним чрезвычайно редко. — Еще как хорошо!»

На улице Фима быстро нашел Василия. Тот и в самом деле курил, подпирая ближайший столб и задумчиво глядя перед собой.

«Что, метет?» — сочувственно спросил Фима. Василий кивнул.

«Вот что, Вася, — продолжил хозяин. — У меня к тебе разговорчик один имеется. Давай, поедем куда-нибудь? Заодно и пообедаем. Я и местечко хорошее знаю, тут недалеко.»

Василий снова кивнул. Какая разница, где болтаться? Компьютер все равно не работает, да даже если бы и работал… Интересно, кстати, в честь чего это Фима так расщедрился? Приглашение отобедать поступило от него впервые за все полтора года знакомства.

Ресторанчик был небольшой, с темно-коричневым деревянным интерьером, живо напомнившим Василию другие заведения, в других странах, где-то там, в северном течении медленной реки под названием Рейн. Там, где у него еще была жена, откликающаяся на имя Люба, и любимые существа, именуемые детьми, и более или менее упорядоченное существование, называемое у других людей словом «жизнь». Вот ведь, удивился он сам себе — всего-то навсего слова, а в какую тоску вгоняют… Что это я так расклеился? Не иначе, Галочка со своей любовью…

Он присмотрелся к стойке. Надо же, даже там значились хорошие, правильные слова — Бекс, Грольш… Только сам бармен в затрапезной футболке да картинки, беззвучно мелькающие в закрепленном над баром телевизоре, были безнадежно местными, своими, накрепко пришпандоренными к его нынешнему бытию. Ну и слава Богу, подумал он, резким движением головы стряхивая с себя ненужную слабость. Было и прошло.

«Что такое? — с беспокойством спросил Фима. — Голова болит? Дать таблетку? У меня есть.»

— «Лучше пива. Маккаби.»

— «А чего ты так? Тут немецкое есть, бочковое.»

— «Немецкое пусть немцы пьют. А мне и местное сойдет.»

«Ишь ты, — насмешливо протянул Фима. — Какой ты у нас патриот, оказывается. Ну как хочешь, пей свое Маккаби, господин Василий Смирнов. А я вот, Ефим Гальперин, Бексом попользуюсь…»

Ели молча. Василий задумчиво щурился в мерцающий экран телевизора, Фима не мешал ему, сосредоточившись на поглощении пищи. Наконец принесли кофе. Фима отхлебнул и откинулся на спинку кресла.

«Ну вот, — подумал Василий. — Похоже, приступаем… Он-то меня на что соблазнять будет?»

«Итак, — важно начал Фима. — Я хотел бы поговорить с тобой об одном важном деле. Но прежде всего…»

Он полез в карман и достал конверт: «Вот. Твоя зарплата за последние две недели. И за неделю вперед. Чтоб все по-честному.»

Вот так чудеса… Такого великодушия за хозяином никогда прежде не водилось. Это тебе не обед… Что ж такое грядет-то? Любопытно… Василий взял конверт, сложил и запихнул в задний карман джинсов.

— «Ты что ж — и считать не будешь?»

— «А зачем считать? — удивился Василий. — Ты же сам говоришь — по-честному.»

— «Ну да. И в самом деле…» — Фима широко улыбнулся и развел руками, как бы поражаясь тому, что сам не догадался взять в расчет столь очевидный факт.

Затем он принялся развивать эту тему, говоря о непреходящей ценности взаимного доверия — единственной основы настоящего бизнеса в этом полном обманщиков мире. Он приводил массу примеров из своей личной, здешней, и также прошлой, одесской практики; он вспоминал ужасающие случаи, произошедшие с близкими и дальними знакомыми; он даже воспользовался несколькими историями, вычитанными в газетах или виденными по телевизору. Слушать всю эту муру было скучно и утомительно, так что Василий от нечего делать занялся забавной игрой: он глядел в немой телевизор над баром и представлял себе, будто вовсе он не немой, а наоборот — будто все слышимые Василием звуки исходят именно из этого телевизора, а совсем не с улицы, не из глубины ресторана и не от Фимы, что стоит только выключить телевизор — и вместе с погасшими картинками на экране из мира исчезнут все, ну то есть совершенно все звуки, и тогда уже наступит полнейшее, тишайшее, блаженнейшее безмолвие.

На экране квадратный мужик лет шестидесяти в очках, при галстуке и пиджаке, зловеще нависал над студийным столом затейливой формы и предупреждал фиминым голосом: «…никому нельзя верить, ну совершенно никому! Ты не поверишь, как это важно — просто нормальные дружеские отношения, которые…»

Камера перескочила на подстриженную под болонку тетку с мопсообразной, в такт прическе физиономией. Тетка злобно оскалилась и сказала голосом бармена: «…сожалению, английского пива у нас нету. Могу предложить Гиннесс. Это немного похоже на…»