Астров. Ничего не понимаю. Кто-нибудь потом мне переведет — о чем тут идет речь?

Серебряков. О вас, молодой человек, о вас в том числе. Что вы на меня так смотрите? Знаете ли вы, какой жгучий стыд за свою страну охватывал меня в Европе всякий раз, когда мои старые друзья по борьбе из Германии, Франции, Италии задавали мне недоуменные вопросы о бесчеловечной политике Израиля по отношению к палестинцам? Об оккупации? О разрушении домов? Об убийствах ни в чем не повинных людей? Об узаконенном расизме сионистского государства? Неужели вас всех это нисколько не беспокоит?

Пауза.

Нет? Тогда мне с вами не по пути. Серебряков никогда не был в одной лодке с фашистами.

Астров. О! Наконец-то знакомое слово. Теперь я, слава Богу, начинаю что-то понимать.

Мария Борисовна(в замешательстве). Александр, ты говоришь ужасные вещи. Не может быть, чтобы ты считал меня фашисткой. У меня вся семья — тридцать семь душ закопаны немцами в местечке Крупки… Да я ж тебе рассказывала. Как ты можешь?

Серебряков. Конечно нет, дорогая Мария Борисовна. Кто ж вас в подобном заподозрит? Это я так, увлекся, в полемическом, так сказать, задоре. Вместе с тем, нет сомнения, что сам факт проживания на оккупированных землях ставит вас в весьма двусмысленное положение. Не так ли?

Пауза.

Именно эту двусмысленность я и предлагаю исправить. (потирает руки) Здесь я вынужден перейти к практической части своей речи. Увы! Не силен, но надо… Итак.

Я предлагаю продать этот дом, разделить деньги, вложить их в акции и переехать на съемное жилье где-нибудь в Тель-Авиве.

Соня. Что? Как это?

Телегин. Эге… А папанька-то не прост…

Серебряков(бодро). Таким образом мы, во-первых, станем жить в согласии с собственной совестью, а во-вторых, решим некоторые финансовые проблемы.

Войницкий. Погоди, погоди… Я, наверное, плохо расслышал. Ты что-то такое сказал… повтори.

Серебряков. Мы станем жить в согласии с собственной совестью.

Войницкий. Нет, нет… другое, раньше… продать этот дом…

Серебряков. Продать этот дом, разделить деньги…

Войницкий(прерывает его). Вот! Это! И как же ты предлагаешь их разделить?

Серебряков. Ну как… Веня, милый, не ставь меня в тупик. Ты же знаешь, что в этих делах я ни бум-бум… Но в принципе, я так полагаю, что надо разделить на три части: ты с Марией Борисовной, Соня и я. Разве не так?

Войницкий(Астрову, спокойно). Миша, иди сюда. (обнимает его за плечи, указывает на Серебрякова) Посмотри на эту мразь.

Мария Борисовна. Веня!

Войницкий(кричит). Молчать! Всем — молчать! (Астрову, спокойно) Посмотри, Мишенька, на эту мразь. Точно так же он в Москве торговал видиками и шубами из западных посылок.

Серебряков. Ну это уж слишком. Я не намерен выслушивать эти оскорбления. (пытается встать)

Войницкий(кричит). Сидеть, сволочь! Сидеть! (выхватывает пистолет) Сейчас, падла рваная, ты будешь сидеть и слушать, понял? Иначе я пристрелю тебя на месте, клянусь Богом!

Пауза.

Ты — мелкий пакостник, ничтожество, дешевка, непостижимой шуткою небес годами дуривший мозги мне и таким как я. Ты — гнусный мошенник, красиво рассуждающий о чистой совести, свободе, правах человека и прочих веселеньких штучках в глянцевой упаковке.

(Астрову) Обрати внимание, Миша, он и сегодня начал с высоких материй. Я уже тогда, зная его, подумал: не может быть, чтобы этим все ограничилось. Наверняка ведь в конце выяснится какой-нибудь шкурный интересик. И ведь точно, так в итоге и случилось — деньги. Денег ему надо, братцы, денег. Все так просто. Деньги, бабки, марки, еро, баксы, пенензы, печи-мечи… Не так ли, уважаемый защитник прав человека? Это — твой бог, в этом твоя главная общечеловеческая ценность!

Господи! Отчего ты поразил меня слепотою тогда, двадцать лет тому назад? Отчего я вижу это с такой ясностью только теперь? (плюет на пол) Тьфу, погань! Грязь!