– Вот это да! А я ведь, бабуля, искал тебя! – обнимая родственницу, которая доводилась его покойному отцу теткой, прочувствованно сказал Макута. – Меня уже годов с тридцати никто Вовкой не называл. В ту страшную зиму, когда правительство, почитай, всю Чулымию выжгло, я, как волк, метался по глухой тайге, а зима – это тебе не зеленка, каждый след, кажда царапина на снегу супротив тебя кричат. И все равно, как про беду вашу прознал, людей отправил да и сам вскорости к дедовской заимке прикочевал. Нелюдей тех, кто на вас беду навел, мы наказали...

– Зло само себя наказыват! – перебила бабка сродника. – Главно, чтобы, через кого наказанье идет, сам злом не стал. Приставуче оно больно, зло-то! Про тебя много знаю, – старуха отстранилась и склонила свою, в таком же сером, как и платье, платке, голову слегка набок, отчего сделалась похожей на старую мудрую волчицу, – где люди что шепнут, где сама узрю, много знаю, Вовка, ой много!

– Пойдем, тетя, покормлю тебя, чаем побалую да покалякаем о том о сем. Совета мне надо, а взять не у кого, я ведь тоже один как перст. Из стариков никого уж нет, а с молодежью что... Пойдем, не обижай.

– Нечто тебя, супостата, обидишь? – по-доброму проворчала старуха и, опершись на клюку, пристально глянула куда-то далеко за Макуту. Атаман инстинктивно обернулся, позади него зияла черная полость рукотворного тоннеля, образованного водой и скалой. В том, что это так и есть, он теперь почти не сомневался.

– Знашь, тетка, что там? – само собой сорвалось с языка.

– Знашь не знашь, тебе-то что? Место там святое, и лучше бы вам его не касаться. Вы тут поднюйте, поночуйте, да и аргашьте себе восвояси, почто зря в глуши-то торчать? Пошли уже, пои стару тетку чаем, есть я не буду, высохла, яко лесина, соков совсем нету. Стар человек – он ровно суха палка, крепок да ломок.

Макуте показалось, что тетка, словно лиса, пытается побыстрее отвести его подальше от этого места, как от своей норы. Ох, неспроста она здесь оказалась, да и неизвестно еще, она ли это, ведь тогда, двадцать лет назад, ему определенно сказали, что всех на той заимке повыбили, а тела, чтобы не долбить могилы в мерзляке, бросили в Чертову топь, которая из-за горячих ключей в самые лютые морозы не застывала. «Вторая нежить за сутки, этого даже для меня многовато», – недоброй тенью метнулось в его голове.

Тетка не спеша, припадая на левую ногу, мирно ковыляла рядом, с виду человек как человек, только очень старый и действительно высушенный жизнью и горем. Хотя у нас издавна повелось, что жизнь и горе – если не одно и то же, то уж слишком часто вместе, никак им друг с дружкой не разминуться.

– А где же ты живешь? – неожиданно резко прервал молчание Макута, боковым зрением разглядывая невесть откуда свалившуюся родню. Он напрягся, пытаясь хоть что-то прочесть на сером морщинистом лице.

– Да недалече, на Дальнем Караташе, может, знашь? – буднично назвала она самое странное и жуткое место в округе.

Макута чуть не споткнулся на ровном месте. Час от часу не легче! «Черная гора», «Шайтан-клык», «Чертов палец», «Тот свет», «Заимка ворона» и еще с десяток таких же сумрачных топонимов обозначали одно и то же место. Находилось оно в двух днях конного перехода, представляя собой угрюмую одинокую скалу на высокогорном плато, каменистую и начисто лишенную растительности внизу, с густо поросшей вершиной, к которой вела одна-единственная тропа, более похожая на вырубленную в горе лестницу. Никто не видел человека, который бы отважился подняться туда без особой нужды, даже искатели дикоросов и старины к этой угрюмости и близко не совались.

Бывают такие места, где не только путнику, но и неразумной скотине страшно. Ржанет коняшка, застрижет ушами, недобрым нальется глаз, и тогда уж держи крепче поводья, не то в мгновение ока очутишься на каменистой земле и, если даже повезет не попасть под копыта, скакуна своего искать будешь долго, если вообще сыщешь.

К таким недобрым уголкам и относилась местность, названная теткой. По преданиям, на той горе жили ведьмы, и только самые отчаянные бабы отваживались подняться метров на триста по тропе и оставить на широком плоском камне свои подношения с написанной на бумажке просьбой о помощи. На третий день полагалось вернуться за ответом. Иногда и еда, и записка так и оставались нетронутыми, но в большинстве случаев просителя ожидал ответ в виде бутылки с водой, узелка с солью, пучками каких-то странных кореньев и трав, баночки с вязким зельем или незатейливого, обычного на вид камешка. Самые смелые охотницы, а таких всегда бывало больше, чем мужиков, обуреваемые жаждой узнать свое или чье-то будущее, а то и желавшие извести кого-то со свету, отваживались на полное безрассудство – оставались ночевать в просторной сухой пещере, что располагалась метров на сорок выше стола для подношений. Идти на ночевку полагалось голяком, в одном свободном, без всяких железных застежек, специально сшитом для этого костяной иглой балахоне. Зимой подобную одежду полагалось надевать в самой пещере, где почти всегда тлел сооруженный справа от входа очаг. Ночью в пещеру спускалась одна из ведьм, но никто вам доподлинно не скажет, человек ли это, дух в людском обличии или просто призрак. Да и вообще, о визитах на «Чертов палец» даже самые большие смельчаки помалкивали, так что Макуте было отчего призадуматься.

– Тетка, так ты что ж, одна из насельниц Чертовой горы? – после продолжительного молчания выдавил из себя атаман, продолжая украдкой коситься на родственницу.

– Много ты, гляжу, в чертях разбираешься! – обиженно возразила старуха, остановилась и, не мигая, уставилась на постаревшего племянника, потуже затянув узелок платка под подбородком. – Для вас что непонятно, все – черт! Вы ж только свой страх Богом и почитаете. Чего боитесь, тому и молитесь! А вот в нашем дому отродясь никаких чертей не было, потому как мы Богу угодны. Только от ваших богов наш шибко отличается! Я тебе боле скажу, мот, ваши-то боги чертями-то и являются, и это вы – поганцы языческие, а мы как раз в истинной вере пребываем. Так-то! – Тетка замолкла и, довольная собой, зашагала дальше.