– Шамбалка, – произнес Сар-мэн вслух и, очнувшись, увидел, что стоит у самой стены клубящегося тумана, готового втащить его в свое ненасытное чрево. – Шамбала! – туман слегка отпрянул и замер, а атаман начал осторожно пятиться.

– Все! Быстрее! Быстрее домой! – почему-то шепотом заорал на бандитов Сар-мэн. – Таракана везти по очереди! – Он с опаской глянул на спасенного сотоварища, потом на туман. – Все, быстрее, говорю! – поторопил перепуганных нукеров вожак и первым рванул вверх по каменистой тропинке, еще не окутанной белобрысым туманом.

Енох Минович не послушал совета своих разгулявшихся коллег. Забрав с собой показавшуюся ему похожей на студентку проститутку и растолкав уже заснувшего Берию, он велел ехать домой.

– Шеф, мое дело маленькое, я, конечно, отвезть могу, мне не боязно, я уже раза два у разбойников в плену прохлаждался, только вы уж письменно напишите, что сами приказали мне ехати, а письмишко кому-нибудь из своих коллегов оставьте...

– Это еще с какой стати? Тебе что, хамло, недостаточно устного приказания? До чего же в вас эту казенщину вбили, формалист поганый! – наместник Наместника слегка покачивался. Хмель, как и во все времена, делал свою извечную работу – представлял истинное нутро человека, надежно скрываемое от посторонних глаз трезвыми приличиями. – И ты, что ли, боишься? – обратился Енох к стоящей рядом девице. – Как тебя, кстати, звать-величать?

– Боюсь я только без предохранительного щитка клиентов впускать, а зовусь Эрмитадорой Гопс! – приятным голосом произнесла девушка, с любопытством рассматривая нового клиента-ухажера. – Ты, видать, или придурок, или уж больно отчаянный! А мужику бумажку напиши, положено так. Что до меня, так я отчаянных люблю, сама такая, так что не прогадал ты, выбрав меня, – добавила жрица свободы профессионально-игривым тоном.

Не успел Енох ответить, как Берия молча положил на капот машины ключи и кожаный мешочек с документами.

– Вы это уж... тогда без меня и поезжайте, коли писать приказ не будете!

– Что?! – взревел Енох. – Да я тебя в бараний рог согну, скотина, ты у меня с каторги не вылезешь! Кому перечить вздумал?!

– Енох Минович! Енох Минович! Погодите-ка водилу турзучить! – бежал к ним от крыльца запыхавшийся Иванов. – Вот бумажица гербовая и текстик уже набранный, шаблончик, так сказать. Вы только фамилию своего строптивца впишите, удостоверьте росписью и личной печатью. Ничего не поделаешь, формальность! Строжайший запрет с самого верху: все ночные поездки только с письменного приказа. Это одна сторона, так сказать, а другая – ежели вы угодите в лапы к супостатам, водитель будет выкуплен за ваш кошт, а не за государевы, так сказать, денежки. Такие дела! Пишите, пишите, другого пути все одно нет. Помилуйте, любезный, вы еще и девицу решили с собой прихватить? – добавил Маодзедунович, всплеснув руками.

– Ну, хотелось бы, а то скучновато у нас в деревне...

– Тогда ее тоже надо вписать в подорожную и оставить бумагу на заградительном посту, при выезде из града. – И, бесцеремонно хлопнув жрицу по аппетитному месту, которым завершаются ноги, спросил: – Зовут-то тебя как, чадо мое угоревшее? Добровольно ли на сие безрассудство идешь?

– Добровольно и по обоюдному согласию. А имя у нее весьма поэтичное – Эрмитадора Гопс, – ответил за девицу Енох. – Кстати, уж не приходитесь ли родней барону Альберту Остаповичу Гопс-Шумейко?

– В некотором смысле дочь...

– Вот это дела! – присвистнул Енох. – Да как же это угораздило тебя, баронессу, и в публичные девки?! Возможно ли?

– Какие мы все чистенькие! Протестую, в нашей демимперии всякий труд почетен, так что я вполне могу пожаловаться, и спуску тебе не будет, не глядя на ранги и заслуги. Не для того мы демократию заводили, чтобы любой и всякий мог издеваться над честными работопроизводителями.

– Да-с, тут девица права, – чему-то обрадовался Юнус Маодзедунович.

– Достали вы меня своей правотой! – разозлился Енох. – Давай, вписывай себя и эту блядонессу в бумагу да поехали! – махнул он водителю. – Я только еще по маленькой с коллегами пропущу. Гопс, за старшего и отвечаешь за экипировку экипажа!

– Щассс! – послышался звонкий ответ, что, по всей видимости, должно было означать: «Слушаюсь, сэр!»

Проводов отчаянного смельчака не получилось, народ в основном пыхтел и охал по отдельным кабинетам, и только самые стойкие «небабники» сгрудились у растерзанного ненасытными желудками праздничного стола.

– Итак, господа! – скорбно и торжественно начал, поправляя широкие офицерские подтяжки, Казимир Желдарбаевич. – Прошу отметить необычность этого веселого и печального события...

– Казик, – прозвучал капризный женский голос, и полог одной из выходящих в зал кабинок распахнулся, представив общему взору обнаженную девицу, – мне холодно, скучно, и вообще я хочу к тебе! – нимало не смущаясь собственной наготы, грудным голосом произнесла жрица свободы, как в последнее время, согласно высочайшему меморандуму, было велено именовать представительниц самой древней профессии.