— Глупо, Сеня. Луна-то, погляди, какая румяная — прямо на нас пялится. Это она тебя осуждает: не генерируй мысли понапрасну, Семен Петрович, смирн гордыню!

Веткин стоял в длинных трусах, большой, худой, мохнатый. Он осветил зашипевшей спичкой свое красное носатое лицо и спутанные грязно-седые волосы, зачмокал толстыми добрыми губами, прижигая сигарету, выпустил в сквер широкую струю дыма. И успокоенно вздохнул.

— Врачи, Сеня, говорят, и табак вреден. А как снять напряжение, они знают? Ты вот вторую ночь глазами лупаешь. Вчера — с радости, нынче — с горя, что радость я твою уничтожил. Мог бы закурить, но и это, видишь ли, вредно. А? Но как же вредно, когда мне легче от нее. Мозг, говорят, слабеет, память садится, работоспособность падает… А Петр Первый курил, Эйнштейн курил, Толстой курил, и не только Лев, но и оба Алексея… Чего молчишь, с Илиади согласен?

— Согласен, — признался Сеня, поворачиваясь на спину и подтягивая спустившееся одеяло. — Куренье тут не играет роли положительности. Маркс курил, а Владимир Ильич Ленин не курил, Леи Николаевич Толстой бросил, французский император Наполеон даже не начинал…

— Откуда ты знаешь?

— Мытарин говорил. Степан Яковлевич, наш директор, он знает. И сам, опять же, не курит. В совхозе к нему с любым вопросом нужды обращайся — сразу ответит. А кроссворды самые трудные разгадывает. Вот вы слышали про город Таганрог?

— Ну.

— Знаете, чем он знаменит?

— Комбайновым заводом. Это все знают.

— Не угадали. В Таганроге умер император Александр Первый и родился великий писатель Антон Павлович Чехов.

— А ну тебя к черту! — Веткин бросил искрящую на лету сигарету за окно и бухнулся в скрипучую кровать. — Спи, изобретатель!

Сеня уснул только на рассвете и увидел себя возле разваленного дома, от которого остался целым только кирпичный фундамент, а стены были разобраны, бревна валялись как попало. На одном бревне сидели рядышком Феня с Михрюткой, у Михрютки на коленях лежал черный заяц.

«Видишь теперь, что ты натворил! — кричала Феня грубо. — У других мужья как мужья, а ты чудородие немилящее! Где вот жить станем?»

«Не ругайся, мамка, — заступилась за него Михрютка. — Папаня у пас самый умный, он другой дом придумает. Придумаешь, пап?»

«Ага, — сказал Сепя, — только пусть она не расстраивается».

Феня неожиданно легко согласилась, но потребовала, чтобы он спел про нее песенку. И Сеня так же легко спел:

— Да ты, в самом деле артист! — Веткин засмеялся и хриплым от курения смехом разбудил Сеню. — Глаза завинчены, а поет во все горло. Вставай, пора на завтрак, а то врачебный обход начнется, не успеем.

Сеня поспешно оделся, умылся и пошел за Веткиным во второй корпус, где была столовая. Спал он немного, но чувствовал себя отдохнувшим, свежим, как после купанья, и головная боль пропала.

В столовой он пересел за стол к Веткину, где уже завтракали тощая пенсионерка Клавдия Юрьевна Ручьева, прежний секретарь райисполкома, и седобородый егерь охотничьего хозяйства Монах-Робинзон, тоже старый, но еще крепкий, плечистый, только малость задыхался от какой-то болезни легких. Может, от бронхита, надо разузнать.

За манной кашей Сеня рассказал им свой сон. Юрьевна обрадовалась, решила, что сон к добру, потому что фундамент дома целый, бревна в сохранности. Опять же, и жена с дочерью здесь сидели. Когда семья есть, дом заново можно сделать, только руки приложи.

Стало быть, сон разгадывается просто: ты задумал что-то большое, жизненное, но в первый раз не вышло, развалилось, какая-то ошибка допущена, надобно исправлять. Так?

— Точно, Юрьевна! — подтвердил Веткин за Сеню. — Вчера я развалил у него одно изобретение — думал, умрет с горя, а он сегодня песню со сна грянул.

— Подожди ты с шутками, я еще про зайца не сказала. Черный заяц — это к печали, но ты не бойся, Сеня, любое новое дело так просто не дается, и тут тебе, может, не один раз придется перекраивать. Техника же!

— Моя бы воля, — вступил, хрипя, Монах, — разнес бы всю вашу технику. А вы о новой хлопочете, рукосуи. Слушать тошно.

Веткин скривился:

— Не слишком ли сурово, дяди?

— Выискался племянник! Загрязнили своей техникой и земли, и воды, жить тошно. И дышать скоро будем только в лесу, да и то не во всяком. Малый не выручит.

— Об этом и заботимся. Сеня вот хочет придумать двигатель вдвое сильнее, экономичней, чище.

— Был у нас такой двигатель на четырех ногах, да мы испугались за свою овсяную кашу.

Вмешалась Юрьевна:

— Напрасно ты так. А если война? Как же без техники? Она и защитница наша и кормилица…

— Ну вот, — озлился Монах, — куда конь с копытом, туда и баба с корытом. Встал, шаркнув стулом, и ушел, кривоногий леший, враждебный людям.

— Неисправим. — Юрьевна покачала головой. — никак не может понять, что технический прогресс необратим.