Шрифт:
Доберман. Ты самоубийца?!
Сильвин. Когда-то я им был, благодаря тебе. Но теперь все по-другому. Теперь я сам могу убивать, кого мне заблагорассудится.
Доберман. Ты сумасшедший?
Сильвин. Возможно. Но я безумен лишь настолько, насколько безумен наш мир.
Доберман. Ты идиот! Ты жалкий шут! Я заставлю тебя есть собственное дерьмо!
Сильвин. Хотите, кое-что покажу?
Пеликан. Ты чё, извращенец? Снимешь штаны и покажешь нам свою безделушку?
Сильвин. Нет, это зрелище вряд ли доставит удовольствие вам и особенно вашей даме. Кое-что более увлекательное. Смотрите…
И Сильвин указал на окно, за которым в нескольких шагах дремал в ожидании хозяев БМВ без номеров.
И чё? Это наша машина. — В чем фокус-то? — ухмыльнулся туповатый Пеликан, но вдруг автомобиль подпрыгнул, словно в его днище ударила божья кувалда, и в то же мгновение очутился внутри огненного шара. Всего через несколько секунд пламя спало, но четырехколесный хищник, уже со всех сторон вспузырившийся краской, продолжал нехотя гореть, и рваные всполохи огня загадочно отражались в затемненных линзах Сильвина.
Доберман. Кто ты такой?! Кто тебя подослал?!
Сильвин. Никто, я сам пришел. Я хочу с тобой рассчитаться.
Доберман. Ну все, молись, гад! Это была последняя жрачка в твоей жизни!
Он приготовил кулак, чтобы обрушить на Сильвина молодецкий удар, но в это время в его занесенную руку вонзился кем-то брошенный самодельный нож. Доберман схватился за окровавленную кисть и испуганно отступил, опрокинув несколько столиков. Оглядевшись, он увидел обступающие его со всех сторон смурные тени — тех самых необычных посетителей кафе, которые теперь держали в руках не чашки и рюмки, а ножи, кастеты и прочие орудия уличной схватки. По одиночке каждый из этих доходяг мог бы без ка-стинга стать брендом местной компании ритуальных услуг, Доберман за свою жизнь перебил таких — не счесть, но толпой, вооруженные кровожадными взглядами и подчиняющиеся одной мстительной цели, они являли собой реальную силу, справиться с которой представлялось весьма сомнительным.
Пеликан воскликнул: Чё мы вам сделали, ублюдки, а? Давайте поговорим! У нас есть куча бабла, мы заплатим!
но выпущенный кем-то из рогатки свинцовый шарик попал ему в лоб, и он удивленно замер с открытым ртом и выпученными глазами.
Входная дверь уже сотрясалась от могучих ударов, это снаружи ломился Цербер, но двое калек защелкнули крепкую задвижку на двери и встали рядом, никого не подпуская.
Началась свалка. Сильвин отошел в сторону и, скрестив руки на груди, наблюдал, как взбесившийся Доберман увечил его товарищей — разбивал всмятку их лица, расшвыривал по всему помещению (раненные отползали, стонали в углах), как сам пропускал летящие со всех сторон удары ножей, цепей и дубинок, и истекал кровью.
В это время Пеликан с переломанными конечностями уже дымился на полу в луже крови, а девушка-пастушка, оказавшись в самом центре бойни, сидела на прежнем стуле с прямой спиной, и ее неестественно белое лицо предвещало близкий обморок.
Прошла минута и Доберман рухнул на груду поверженных им врагов. Над ним зловонной массой нависли разгоряченные странники и замелькал в воздухе один умелый клинок, щедро разбрызгивая кровавые ошметки.
Хватит! — строго приказал Сильвин. Оборванцы немедленно расступились. Он шагнул к Доберману — еще живому, но превращенному в груду парного мяса с двумя заплывшими глазами, и не сдержал кривой усмешки.
Доберман из последних сил приподнялся на локте. От него остро пахло страхом — Сильвин ощутил этот знакомый ему кислый запах.
Доберман. Я вспомнил! Я плюнул тебе тогда в стакан!
Сильвин. Ну наконец-то.
Доберман. Прости меня! Я больше никогда в жизни никого не обижу! Прикажи им не убивать меня!
Сильвин скривился, будто хлебнул горькой микстуры.
Сильвин. Хорошо, я тебя прощаю!
Ему подали фарфоровое блюдо с исключительным деликатесом: в соусе из крови лежали отрезанные уши, несколько пальцев и комочек носа Добермана.
Сильвин. Возьми. Возможно, тебе еще успеют пришить это на место. Правда, ты уже никогда не будешь прежним — ты станешь одним из нас, и будешь каждый день на себе ощущать, каково это, быть не таким, как все.
Доберман. Кто ты?
Сильвин. Я? Я Странник…
Поздно вечером Сильвин заглянул в комнату Марины. Девочка давно улеглась, но не спала в ожидании обещанной сказки. Сильвин подал обрадованному ребенку свалившуюся на пол игрушку, сине-розового ослика, и осмотрительно присел на краешек кровати: Ну, слушай дальше…
Широко раскрытые глаза Марины излучали столько доверия, тепла, чистоты, надежды, что Сильвин испытал к этому несчастному существу с обезьяньей мордашкой самый сильный в своей жизни прилив нежности. Он не сразу продолжил фантазию, которой вчера так поразил воображение девочки.
…Таким образом, странники, — уже подходил к концу истории Сильвин, — взялись управлять всем миром, и тут наступила эпоха всеобщего благоденствия. С тех пор люди стали жить мирно и сытно, в счастье и любви…
Марина уже спала, и ей снились голубые города: рисованные детской рукой дома с гостеприимно распахнутыми дверьми и счастливыми лицами в окнах, кружащиеся карусели, сине-розовый ослик, катающий на дружелюбной спине ребятишек, а также добрые странники, раздающие на улицах всем маленьким девочкам шоколадные конфеты и красные воздушные шары в форме сердец.