Я углубился в изучение лиц.

Жизнь часто преподносит нам подобные сюрпризы. Не жди беды от врагов, ее источник обычно значительно ближе, в стане друзей. Не жди предательства от того, кто похож на павиана, кому ты посвящаешь лучшие свои пасквили и кто сам явно не испытывает желания менять тебе подгузники. Ибо будущего или состоявшегося изменщика вычислить нетрудно, как правило, это тот, кто ближе всех, кому ты с особой страстью покровительствовал, кому передал свои знания, с кем делился последним, кому всецело доверился и ради кого был готов на любые испытания. Впрочем, если хочешь взрастить плоды по-настоящему преданной дружбы, не путай дикое поле с луна-парком, густо распыляй вокруг себя пестициды, уничтожая на корню всякий пижонский сорняк, а лучше — останься совсем один, потому что все наши беды проистекают от невозможности быть одинокими.

Герман уже пережил шок с Капитаном, но его клюквенной доверчивости не было предела. Вот и сейчас, быстро пролистав фотографии, которые ткнул мне в нос мой ночной кошмар и мои отбитые гениталии, мой целеустремленный магараджа и беспощадный конкистадор, я без промедления обнаружил подкожного клеща: мою тетрадь выкрал Любимчик, которого Герман знал сто лет и имел с ним самые задушевные беседы. Любимчик, как я мысленно его обозначал (безобидный и обаятельный плюшевый медвежонок, к которому каждый с умилением потянется рукой), понимая свою космическую бесталанность и клиническую бесполезность, любил высококлассно лакействовать, официально назывался адъютантом Германа, которому уже давно грезились в отражении зеркала лампасы на штанах, и имел в общих делах вполне съедобный пай. Ранее он ни в чем предосудительном мною замечен не был, как не страдал и клептоманией, но все же поддался на уговоры Капитана и предал своего щедрого товарища и покровителя. Тридцать сребреников выражались в пухлой пачке наличной валюты, но было и одно смягчающее обстоятельство: Любимчика долго запугивали, угрожали расправиться с его семьей. Последнее произвело на него неизгладимое впечатление, несчастный не выдержал и сломался: сначала рассказал все обо мне, так что всем сразу стало ясно, каким образом Герману удается легко преодолевать капканы жесткой конкурентной борьбы, а затем присвоил мой дневник, который тут же оказался в руках главарей столичных.

Когда я резюмировал Герману результаты своих исследований, зрачки его сузились до точки, а белки вздулись кровью, он готов был меня порвать на миллион клочков. Внезапно схватив меня за нос, сжав двумя пальцами, словно клещами, его чувствительный кончик, он стал мотать меня по комнате — я корчился и кричал, Мармеладка повисла на его руке, но он вдруг отпустил меня и невозмутимо сказал: Что ж, по — крайней мере, мы теперь знаем, что произошло. Я пощупал онемевший от боли нос — как ни странно, он еще был на месте.

Без дневника я себя почувствовал так, будто мне ампутировали ноги. Я мыслю, значит, существую. Мыслей так много. Вся голова забита мыслями, они скачут, словно дети на надувном жирафе в парке аттракционов, они мечутся в вихре испанского танца, они возвышенно взмывают и угрожающе пикируют. Они (блестящие дети мои, питаемые парадоксальной логикой моего расстроенного разума) без тетради — точно запертые в презервативе сперматозоиды: все время ищут выход, но не находят, заходятся в предсмертных судорогах, бесплодно таранят головками податливые, но исключительно прочные стенки. Мыслей все больше, исхода нет, в мозги словно заливают чугун, череп раздувается до размеров земного шара, готовый лопнуть и расплескаться по стенкам солнечной системы… Врач однажды предупредил меня, сочувственно отведя глаза, когда я поведал ему то, о чем думаю: Будьте внимательны к своим мыслям, — они начало поступков.

Вскоре мне посчастливилось вспомнить, что тогда я купил не только черную тетрадь, которой лишился, но и красную с синей. Я тут же отыскал ее, схватил карандаш и — о счастье! — полилось, полилось, как будто открыли после долгой профилактики задвижки старого городского водопровода, и сотни километров подземных труб в то же мгновение наполнились эхом бегущей струи.

Конечно, впредь я буду еще осторожнее, и самые сокровенные мысли останутся при мне, например, о том, как я люблю Мармеладку…

Эти поцелуи. Лицемер и лицедей Сильвин тысячу раз кряду смаковал воспоминания о них, содрогаясь от приступов нежности, словно от множественного женского оргазма. Эти воспоминания я разместил в тронном зале своей души, где они, точно в инкубаторе, выпестованные ревностным теплом моего сердца и капризным воображением, подрисовывающим недостающие частности, приобрели такое извращенное качество и такую каноническую изысканность, что мне стало нестерпимо жалко упиваться ими одному, втайне.

А было так. Сначала я просто подставил ей сплюснутые губы, подчиняясь неизбежности расправы. Но предполагаемая экзекуция неожиданно обратилась в изощренное удовольствие: она втиснула мокрый язык в мой девственный рот и ощупала его кончиком чувствительные внутренние места. Из-под моего языка брызнула свежая слюна, подсластив игру, и она ее слизала, примешав к моему вкусу свой собственный, невыносимо желанный. Это был не просто сок ее слизистой, это была протоплазма всей ее мармеладной сущности и вообще сущности женщины-соблазнительницы, закодированной в наркотически головокружительный вкус. Она всасывала мои губы, покусывала их, вылизывала мои обнаженные десны, ее скользкий язык все время вызывал на бой мой язык и осыпал его чередой хлестких заразительных выпадов. Вращение Земли замедлилось. Воздух вокруг повис и стал таять, стекая на пол.

Затем я пронзительно ощутил ее душу, ощутил не взглядом, а закрытым глазом, через поцелуй. Это произошло совершенно внезапно, то была еще одна моя способность, о существовании которой я ранее не догадывался. Души встречаются на губах влюбленных.

Ее душа была сплошь поражена язвами морального разложения и одновременно удивительно прекрасна. В этом вечном конфликте противоположностей победителей не бывает; девушка парила чудесной сказкой над мрачными кварталами Сильфона, не в силах ни улететь, ни хотя бы подняться на недосягаемую высоту и пожарища исковерканных человеческих судеб подпаливали ее нежные крылья. Она бесконечно тосковала: она, как и я, топила действительность в странных фантазиях, ее пожирал темперамент маленькой подсознательной нимфоманки, который, видимо, и швырнул в ненасытную топку всемирной истории ничтожеств всю ее пустячную хлопковую жизнь. Сейчас, в нашем поцелуе, я был неловок (в этой бешеной скачке я представал иноходцем), но я уже знал, что, как ни абсурдно все выглядит со стороны, я тоже приношу ей счастливое томление; что в ее представлении я вовсе не средство от клопов, а совсем наоборот — отвратительно хорош. Я ласково подумал: а ведь она тоже странница- бедная, бедная девочка, потерявшаяся во времени и пространстве.