– Ну а что говорит Ермоленко насчет твоего нежелания съезжаться с детьми?

– Он говорит, что я преступная мать!

– Нет, что… серьезно? – испуганно прижала к груди руки Галина.

– Смеется, конечно. А я ему на это отвечаю, что мать я, может, и преступная, зато отличная жена.

– А он?

– А что он? У него нет выбора! Ему приходится подтверждать, что я – самая лучшая на свете!

Валентине о смерти дочери долго не говорили, потому что даже лечащий врач не брался предсказать ее реакцию на подобное известие. Где-то через полгода стало ясно, что можно сказать все, поскольку больная настолько вяло реагирует на любое сообщение, что вряд ли может впасть в опасное для кого бы то ни было состояние. При таком положении дел можно было бы вообще ничего ей не говорить, но Галина с Женей посчитали себя обязанными это сделать. Они с большим трудом нашли подходящие, как им казалось, слова, чтобы рассказать бедной женщине, что случилось с Кристиной. Вальке-Который Час было уже все равно. Она даже не повернула к двум поникшим женщинам голову, продолжая молча смотреть в потолок. Кто знает, что она там видела, куда, в какие миры уносилась в этот момент ее изъеденная болезнью душа?