Шрифт:
Она бросает скомканную газету на пол, в общую кучу других изданий, опубликовавших статьи о случившейся трагедии. Из соседней комнаты доносятся звуки пианино. Она вылезает из-под сбившихся простыней, шагает по грязной одежде. За три недели ее кокетливая квартирка пала жертвой коварной повседневности. За эти три недели Тео разучил «Детский марш» Прокофьева и играет его очень уверенно и выразительно.
Софи гладит сына по мягким чистым волосам. Она не помнит, когда в последний раз сама мыла ему голову. Он уже многое научился делать сам. Он не расстраивается — разве что устал немножко из-за того, что приходится покупать продукты, убирать свою комнату и делать уроки самостоятельно. Он всегда был очень серьезным маленьким мужчиной. Его хрупкие лопатки выступают под рубашкой, как крылышки, все тело напряжено, он жаждет одного — приручить пианино. Это ее больше не волнует. Софи обнимает сына, целует в теплую макушку, ее переполняют печаль и гордость.
— Из-за тебя я сбился, — негодует Тео.
— Прости, дорогой. Сыграешь еще раз для меня?
— Я попробую сыграть наизусть.
Софи слушает «Детский марш», наблюдая, как из квартиры напротив выносят вещи. Завтра там поселятся другие люди, со своей историей.
Глава 26
Гастролей стало меньше, и у них есть время, чтобы обжить и обустроить личное пространство. С последнего исчезновения Эрика ничего тревожного не случилось. Три месяца они живут в Париже, ходят за покупками в расположенные поблизости магазинчики, ужинают с друзьями, играют на рояле ради собственного удовольствия, просто чтобы послушать, как звучат инструменты. Квартира на улице Восточной Армии — не очередная времянка, они хотят превратить ее в уютное гнездышко: подбирают мебель, украшают, тщательно убирают — Эрик даже нанял прислугу.
Стараниями Хисако лоджия превратилась в зимний сад, где живут и умирают клематисы, розы, жимолость и жасмин.
— Я и не подозревал в тебе таланта садовницы!
Эрик наливает жене чашку кофе и присаживается рядом с ней на каменный бордюр.
— Тебе бы стоило надевать перчатки. Не боишься испортить руки?
— Все это глупости! — Она искренне радуется, удивляясь своему успеху. — В Японии я любила ухаживать за растениями. Когда возишься в саду, не думаешь о плохом.
— Скажи, Хисако, ты не хотела бы ненадолго вернуться в Токио, побыть с семьей?
— Странная идея!
— Я подумал, ты захочешь взглянуть наконец на младшего брата. Сколько ему сейчас? Три?
Хисако в ужасе: «Он все знает! Какая несправедливость! Именно сейчас, когда все наладилось и мы оба успокоились…»
— В чем дело, Хисако? Что я такого сказал? Ты скрываешь от меня дурные известия?
— Я никогда ничего от тебя не скрываю! Солгав, Хисако краснеет, ее убивает легкость, с какой дался этот обман.
Эрик сидит совсем рядом, и Хисако видит каждую морщинку, каждую неровность его лица. Он похудел, но выглядит гораздо лучше — как больной, выздоравливающий после кризиса. Хисако знает каждый его жест — например, он никогда не достает сигарету из пачки с первого раза. Они с Эриком — две половинки целого, две родственные души, отыскавшие друг друга на Земле.
«Я не могу так с ней поступать, — думает он, — нельзя выпихивать ее в Японию именно теперь, когда мы обрели дом. Но я должен взглянуть на ситуацию отстраненно, а для этого нужно развязать себе руки хотя бы на две-три недели…»
«Через четыре дня я должна играть у мсье Даниеля, — с тревогой думает Хисако. — Он попросил „Davidsbundlertanze“ [11] Шумана. Но я не готова. Эрик слишком редко уходит, и я не успеваю заниматься».
У обоих есть тайны, хотя каждый уверен, что лишь он что-то скрывает от партнера. Они так близки — и так одиноки.
11
«Танцы давидсбюндлеров». Шуман был одарен и в литературе. Писал романы, повести, статьи, пьесы. Героями его новелл были очень необычные персонажи. Он придумал для себя «Давидово братство», членами которого — давидсбюндлерами — назначил Моцарта, Паганини, Шопена и Клару Вик (его жену) и двух выдуманных персонажей, мечтательного Эвзебия и бурного Флорестана, представлявших собой как бы две половины его личности, которые спорили между собой. Иногда он использовал их имена как псевдонимы.
В доме напротив, через двор, кто-то неуверенной рукой трогает клавиши пианино.
— Новые жильцы, — комментирует Хисако. — Там, где открыто окно…
— Ты начала подглядывать за людьми?
— За кого ты меня принимаешь? Я была на лоджии, когда они въезжали, только и всего. Увидела коробки и подумала, что больше не хочу этого переживать.
— Ты намерена остаться здесь навечно?
— Да. Нам тут хорошо. И… ты лучше себя чувствуешь.
Эрик растроганно улыбается. Он знает, что серебряные нити в темных волосах его нежной и мягкой, как старый ангорский свитер, жены — его вина. Он обнимает Хисако, поглаживает по широкой спине. Она слегка располнела и чуточку постарела. Ей тридцать четыре года, тринадцать из которых она прожила с ним. Она — его якорная стоянка, его кроткая сестра. Но она же и иная, и незнакомка.
Хисако смотрит через плечо Эрика на окна дома напротив. За задернутыми шторами люди живут размеренной жизнью, три раза в день садятся вместе за стол, провожают детей в школу. Простенькое, обыденное счастье.
— Как ты думаешь, этот маленький мальчик мечтает стать великим пианистом?
— Что за мальчик, дорогая?
— Тот, что играет среди неразобранных коробок. Я не очень хорошо вижу, но мне кажется, что это мальчик.
— Чем интересоваться чужими детьми, подумала бы обо мне!
Он набычился и стал похож на испуганного мальчишку.
— Ты ревнуешь! — поддразнивает мужа Хисако. — У нас теперь меньше концертов, и мы могли бы завести ребенка. Но ты не хочешь, чтобы кто-нибудь покусился на твои владения, правильно?
— Что за глупости, Хисако? Ты говоришь так, словно мы будем жить будто два маленьких старичка, с утра до ночи пялясь друг на друга!
Эрик впервые говорит с Хисако так холодно. Она отдала бы что угодно, лишь бы повернуть время вспять и никогда не слышать этих ужасных слов. Она еще крепче прижимается к мужу, но гнусные слова уже произнесены, и на них следует дать ответ.