Слушатели от души хохотали, как всякий раз, когда декламировала Рут Томас. И как всегда, потребовали от нее еще стихов. Рут Томас была явление в искусстве особое, уже почти исчезнувшее на земле: «деревенский чтец» – так назвал это в своей книге профессор Вильям Лайонс Фелпс, учитель Эстелл Паркс, «эквивалент исполнителю народных песен». Они черпают свой репертуар где придется, наши деревенские чтецы, из календарей, альманахов, реклам, из провинциальных газет и альбомов своих тетушек, а бывает, что и из устаревших школьных учебников или из завалявшегося номера «Сатердей ивнинг пост». Случается, конечно, что деревенский чтец и сам сочинит стишок-другой, но этому обстоятельству его аудитория не придает особого значения, так что он обычно свое творчество не афиширует. Некоторые стихи в репертуаре деревенских чтецов хрестоматийны, их исполняют все, и принадлежат они перу таких известных поэтов, как Юджин Филд или Генри Уодсворт Лонгфелло, к которым, как пишет профессор Фелпс, «литературная публика относится с презрением – и, быть может, напрасно, приходит нам в голову, когда мы слушаем деревенских чтецов».

Рут Томас, во всяком случае по мнению Эстелл, умела декламировать стихи, как мало кто в наше упадочное время. Правда, она любила строить гримасы – выпучит глаза, сложит губы бантиком – и читать на разные голоса от разных персонажей, и в этом сказывалось дурное влияние театральщины, бродвейских постановок. Но все равно, читала она превосходно и сегодня имела почти такой же успех, как и в прежние времена.

«Самое полноценное воздействие оказывает такое искусство, – пишет профессор Фелпс, – которое принимается, как оно есть, а до качества его никому дела нет, – искусство умеренно хорошее, без надрывной претензии на величие, которая только плодит несостоявшиеся шедевры и подрывает достоинство просто хороших произведений, наполняя мир обломками и гулом вавилонского многоязычия». Эти слова Эстелл часто цитировала ученикам и один раз привела даже на школьном педагогическом совете, забыла уже, по какому поводу. Она и теперь, через столько лет, стоило ей услышать чтение Рут, неизменно вспоминала Вильяма Лайонса Фелпса. Вспоминала с готовностью, даже, может быть, нарочно вызывала в памяти его образ. Так было слушать приятнее.

– Прочтите еще, – попросила Вирджиния. – Про кошку и собаку прочтите.

– Ага, хороший стишок, – сказал внук Томасов Девитт и покраснел как маков цвет.

– «Кошка и Собака»! – объявила Рут Томас.

Лейн Уокер подтолкнул локтем своего друга-мексиканца:

– Вы послушайте, послушайте.

– Прислушайтесь внимательно, – одновременно с ним порекомендовал доктор Фелпс. – Превосходная вещь.

Рут выпрямилась – но тут же вышла из роли, чтобы сообщить:

– Я это один раз читала в Маккулоховском центре. Джон Маккулох слышал где-то, не помню где, как я читала, и пригласил меня устроить вроде вечер поэзии. – Она злорадно засмеялась. – Он мне потом сказал: «Такие стихи я на слух не воспринимаю».

Все развеселились. Внучка доктора Фелпса улыбнулась внучатому племяннику Эстелл, который стоял с нею рядом, и оба покраснели. («Ага», – сказала себе Эстелл.)

А Рут опять выпрямилась, набрала полную грудь воздуха:

Кошка, она животное такое:

У огня помурлычет и на улицу сбежит.

Нрав у нее то домашний, то звериный,

Она за крайности, против середины.

Так и человек всю жизнь лишен покоя,

Он Истин боится, но Дьявол в нем сидит.

Собака – нам друг отнюдь не по случайности,

Она за середину, против крайностей.

Рут кончила. Все молчали. Потом Эд Томас, краснолицый и тучный, наполовину в шутку подтвердил:

– Точно. Мне тоже требуется глазами почитать.

– Миссис Томас, – еле слышно попросила юная Марджи Фелпс, – прочитайте про медведя.

– Про медведя, про медведя! – весело подхватили все.

Без всякой причины по лицу Рут Томас заструились слезы, но она объявила: «Медведь!» – и вскинула голову еще величественнее, чем раньше.

Эстелл прошептала, тревожно разглядывая лицо подруги:

– Слушай, слушай, Льюис. Это прелесть.

Если спросят: «Хотите медведя?» – в ответ

Поклонись и скажи: «Нет».

Вдруг оказалось, что уже очень поздно. Это уже и раньше заметили, оттого и столпились в кухне одетые, но теперь вдруг все сразу осознали, что подошел последний срок. Вирджиния Хикс почувствовала, что очень волнуется: отца до сих пор нет! Но она ничего не могла сделать – только разве закурить еще одну сигарету, втянуть дым через запекшееся горло в запекшиеся легкие и бросить взгляд на Льюиса, но и он ничем не мог ей помочь, хотя, она знала, тревожился тоже. Если с отцом произошел несчастный случай, им позвонят из полиции или из больницы – если, понятно, его найдут. Она представила себе такие несчастные случаи, когда все происходит бесшумно, никто и не услышит: пикап, оскальзываясь, беззвучно скатывается с дороги в овраг или, тихо перекувырнувшись через ограждение серпантина, проваливается с горы вниз.

– Ну-с, – сердечно говорит доктор Фелпс, – спасибо вам, я лично провел чудесный вечер. И моя Марджи, если не ошибаюсь, тоже. – Он подмигнул, и девочка залилась краской. – Пошли, пора, птичка, – позвал он ее, такой смешной, краснолицый, на шее намотан кругами длинный зеленый шарф, и конец болтается за спиной – похоже на смешного человечка с поздравительной рождественской открытки.

Марджи что-то шепнула Теренсу – может быть, просто «до свидания» – и пошла за дедом.

– Двинемся и мы, ребята, – обратился Эд Томас к внукам. Внуки были готовы. Тогда он обнял за плечи Рут и повел к двери.

– Льюис, мой мальчик, – бросил он через плечо словно бы невзначай, – не забудь, ладно?

– Да, сэр, – ответил Льюис; он помогал Эстелл подняться со стула.

– Не навещайте нас, навестим мы вас! – со смехом пропел Эд Томас.

Доктор Фелпс распахнул дверь, и сразу же, оттолкнув его, со двора в кухню бешеным конем ворвался ветер.

– Господи Иисусе! – вскрикнул доктор.

Ветер ли тут повлиял или что-то более темное, но все вдруг примолкли, застыли, словно возглас старого доктора был и в самом деле молитвой.